Заводь. Предтеча

Не могло быть никакого резкого определённого момента, подобного вспышке при коротком замыкании: постепенно собралась схема из двух вопросов с необязательным пунктом из ещё одного. Вопросы были предельно просты для того, чтобы ответы на них вызывали затруднение. Так могла бы появиться ещё одна из тех игр, где все, кроме одного-единственного участника, до самого конца не знают ни правил, ни даже того, что они играют – это удел другого. Анализ каждого явления через вопросы «зачем?», «почему?» (и «кому это может быть выгодно?») вошли у Смирнова в привычку. Из-за страсти к долгим объяснениям Мелихов и называл его жутким занудой – не желая тем самым обидеть, конечно же.

Смирнов тем временем научился терпеть всех, потому что счёл, что для него сложнее всего терпеть самого себя – но он же терпит. Мелихов был раздражающе прост – и он невозмутимо терпел его простоту. Отец был слишком меркантилен – и он терпел его меркантильность. Мара была жуткой собственницей – и когда-то он терпел даже её собственничество. Он никогда не срывался на них, когда достаточно было сказать: не надо быть таким слишком... Также он подмечал и их слабости – но не затем, чтобы использовать против них, как то делал другой, а чтобы искоренить эти слабости в себе. Это тоже была игра: он много читал, однажды прожил неделю всего на сто рублей, ни в чём себе не отказывая, и думал, как бы ещё испытать себя, не подвергаясь самобичеванию и не принося трудностей другим.

Но в мире нашлось место и человеку, заставлявшему даже самого Смирнова балансировать на грани, где спокойствие и невозмутимость готовятся снять с себя все полномочия. Этого человека звали Зинаида Васильевна – и она обладала исключительным талантом возникать в самое неподходящее время в самом неподходящем месте. Все, кто так или иначе знал её, успокаивались смехом по поводу того, что Зинаида Васильевна, может быть, так зарабатывает себе на жизнь и получает зарплату от самого Сатаны.

Только в тот злосчастный вечер салоны автобусов ещё более походили на простые коробки со светом, когда ему, погружённому в пучину беспросветных мыслей, не было никакого дела. Город медленно оккупировала ночь, в стеклянных вывесках оживал свет, глаза светофоров становились зорче и задорнее, а все автомобили, автобусы и трамваи – весь наземный транспорт, каким только передвигался город – превратились в прозрачные хорошо подсвеченные аквариумы для людей. В них только свет и люди-рыбы.

Ещё – и это его тоже перестало волновать – в наступающей темноте вырисовывался Питер-с-Антресолей. Когда на лица налипали обрывки случайного света, любой прохожий терял человеческий облик и оборачивался бестелесной тенью, которая несёт большую больную память. И даже если это действительно одна из тех теней, что поневоле стали свидетелями происшествия в первом морге судебной медицины, он не будет их спрашивать, чтобы не беспокоить и не будоражить вновь рассудок. Валентин и так рассказал достаточно.

Бывшая жена Валентина работала патологоанатомом в морге судебной медицины. Этой ночью она осталась на дежурство – а наутро её труп нашли в морозильнике. Валентину позвонили из полиции прямо на работу, сказали срочно приезжать на опознание. Григорий видел, как в один миг изменилось его лицо, когда он говорил по телефону. Во избежание предвзятых результатов экспертизы, как выразился следователь, тело перевезли во второй морг. Григорий сходил с Валентином к начальнику лаборатории, а потом, оставшись один, ощутил разрывающее изнутри, как вакуум, давящее со всех сторон горькое и тяжёлое чувство, так характерное осеннему недостатку солнца, но особенно проявившееся именно в момент, когда пришло известие о чьей-то смерти. До сих пор он ни разу не видел, даже не знал имени бывшей жены Валентина, но сейчас ему всё равно не верилось...

Он знал: в первом морге судебной медицины работает тот, другой. От него можно ожидать всего. Он вполне может оказаться убийцей.

Смирнов поднимался по лестнице. Зажатая между указательным и средним пальцем, тлела сигарета, тускло алела на кончике, окружаемая темнотой. Холодная парадная наполнялась бледным табачным дымом – и в тающем дыму известковые зелёные стены становились ещё более бледная. Смирнов задумчиво смотрел на алый огонёк, обрастающий лёгкими чешуйками пепла, на проступающие на бумаге коричневые, как жжёный сахар, жилки агонизирующей смолы и всё забывал сделать затяжку. В голове продолжали роиться мысли, особенно ясные в темноте. По пятам за ним чёрной вереницей шествовали тени – стройно, в ногу, и шаги их, сливаясь, становились его шагами, отдававшимися в пустоте парадной. Неизвестность подстерегала его за поворотом в темноте, дышала никотиновым ознобом, била в спину. Кто-то – человек не-тень – дожидался его на лестничной клетке у самой двери в квартиру. Этаж не был освещён. Окна застила холодная синь. Силуэт у двери – соткан из тонкого мрака. Кто бы мог это быть? неужели тот, другой, поджидает его прямо у входа в квартиру? Как он узнал?..

Вздор!

Паранойя!

– Гриня! – огласил мрак парадной визгливый бабий голос.

Григорий остановился.

– Зинаида Васильевна?! – удивился он, выронив сигарету.

Сигарета затухла, ударившись о ступени, и рассыпалась пеплом. Пепел превратился в чёрное пятно в ночной темноте, заполнившей парадную, и испустила вверх тонкую прозрачную струйку дыма. Зинаида Васильевна из темноты проследила взглядом за дымной струйкой, затем поглядела на Григория. Он не видел её лица, её глаз в темноте, но почувствовал этот взгляд – хищный, пронзительный, выжидающий. Зинаиде Васильевне всегда что-то надо. Она часто приходит, но никогда не приходит просто так.

– А я тебя уже час жду, – затараторила Зинаида Васильевна, – какой ужас, как ты так поздно с работы-то приходишь, Гриня!

– А зачем вы меня ждёте, тётя Зина?

Её никто не звал.

В руках Григория зазвенели ключи. Он шагнул, казалось, прямо на Зинаиду Васильевну и должен был совершить, подобно кобре, выпад в темноту, но лишь холодно отстранил от двери свою незваную гостью. Пока он наощупь открывал дверь, Зинаида Васильевна что-то квохтала, и ждала, когда можно будет войти в квартиру.

В проёме показался зыбкий абрис прихожей, осторожно освещённой лиловым свечением ночи за окнами. Зинаида Васильевна дёрнулась, хотела забежать вперёд Григория, но тот преградил ей проход выставленной рукой.

– Я очень устал, – сказал он, – и не в состоянии принимать гостей. В следующий раз, пожалуйста, предупреждайте, когда захотите зайти, – и бесцеремонно захлопнул дверь прямо перед Зинаидой Васильевной.

– Что?! – взвизгнула та, разрывая в клочья густую ночь в парадной. – Ты меня прогоняешь?! Да я твоего отчима знала, когда он под стол пешком ходил!

Он же стоял по ту сторону двери, пока она мутила темноту своими истерическими возгласами, подпирал плечом холодный металлический косяк. Свет в квартире не был включён. Тьма зиждилась на дыхании. Отделённая дверью, бушевала и бесилась Зинаида Васильевна.

У Смирнова от пальцев попахивает табаком. Совесть буравит голову – маленький настырный червь. Он поступил нехорошо – с одной стороны. Да разве имеют право судить его те люди, каждый из которых втайне уже давно мечтал сделать то же самое? Должно быть, они осудят его не за то, что он сделал что-то плохое, но за то, что он осмелился опередить их.

Давно пора привыкнуть, что зло в людях сильнее.

В богах тоже.

Тогда почему никто из них не признаёт простой истины: добро и зло – прочно взаимосвязаны – две грани одного и того же понятия? Если бы ещё у этого понятия не было имени – но оно называется разумом человека. Душой, если угодно. В религии принято разделять душу и разум – но если душа есть, то она одно целое с разумом. Вместе с разумом тогда и умирает.

Давно пора привыкнуть, что люди в массе своей наивны и глупы.

Люди...

Девочка с розовыми волосами, которая ходила с ним в оперу, говорила, что работает в том морге...

Он сел за компьютер. Руки замерли над клавиатурой. Одновременно хотелось и спать, и написать ей. Если не написать сейчас – потом может быть поздно. Если что-то делать, то делать надо сразу – так решил он.

Добрый вечер, Юля. Простите за беспокойство, но у вас всё в порядке? Я слышал, что в морге, где вы работаете, убили женщину...

;R