Семь лет брака
Новая страсть Долорес — театр.
Как удачно одна из жён высокопоставленных лиц решила организовать благотворительный вечер и предложила Лолли поучаствовать в постановке. Весёлое приключение на сцене — не более.
И когда сомневающаяся Лолли пришла за советом, стоит ли участвовать, Гест её поддержал.
Хотя уже тогда он понимал, что пожалеет.
Оказывается, для него самое лучшее — жадная мысль о том, что она дома.
Единственный звук — тихие шаги, которые неспешно и в какой-то степени музыкально раздавались и ярче исчезали на фоне остальных.
Он перестал слышать их по вечерам — оставались только утренние и немного предрассветных часов.
Долгие вечера стали принадлежать Гесту. И чаще вспоминались годы, когда он был холост. Только в сравнении с этим ощущается покой. Теперь это слово приобрело другое значение. Так ли оно стало сладким?
Но Лолли счастлива. Она горит делом; возможно, и правда, быть домашней женой — не её предел.
А тоска продолжала изводить его. И невнятная тревога, что внешне это, конечно, ничем не проявлялось.
И вот настал долгожданный вечер.
Гест и господин, жена которого организовала этот вечер, сидели рядом, рассматривая барные карты. Позади рассаживались приглашённые гости. Большинство подходили к ним, чтобы поприветствовать и заранее похвалить их талантливых жен.
Гест ждал только одного выступления.
Её номер был завершением программы — история шахматного романа королевы и офицера с противоположных сторон.
Она — королева. Черно-золотое платье и чёрная корона, камни которой двигались в такт её танца. Её красные губы дрогнули, когда её взгляд нашёл его.
Он широко и свободно улыбнулся ей в ответ.
Много участников, талантливо поставленный танец.
Пока на сцене не оставалась Лолли и, собственно, офицер.
Дыхание Геста стало тяжелеть— было трудно глубоко вдохнуть.
Она была невероятна.
Но как они смотрели друг на друга и касались — это просто сводило с ума.
Удержать улыбку не удалось.
Фееричный вечер завершился бурными аплодисментами.
Потерявшись в коридорах за сценой, Гест случайно наткнулся на пару заговóрных голосов. Его не заметили.
— Сама-то в это веришь? Седукко не упустил бы богатую, молодую и замужнюю.
И раздался смех нескольких людей.
— Мне гримёры тоже на это намекнули. Какая ты сплетница! — рассмеялась вторая девушка.
— Она держится особняком, ничего не говорит нам, второму сорту. А когда я спросила прямо — она молча встала и ушла. — затяжка сигареты и глухой голос: — Хамка.
— Ты сама её игнорируешь.
— Да боже, я лично слышала стоны из её гримёрки. В среду. После репетиции. — перешёл на шёпот первый голос.
Низкий женский голосе прервал череду ахов.
— В среду мы ушли вместе. Ты что там слышала? Только зря лаешь.
— Нет, я слышала тогда. Помнишь, как Долорес...
Голос затих за скрипучей дверью.
В баре жена уже ждала его, разговаривая с барменом за стойкой.
Лолли заметила Геста, как только он вошёл. Она мягко улыбнулась и помахала рукой.
Эта улыбка принадлежит только мне?
Он замер на полпути, засмеялся от неожиданной мысли и устало потер лоб.
Весь вечер они обсуждали всё между собой и разошлись только тогда, когда вернулись домой и ушли в свои комнаты.
Через час Гест уже сидел на террасе. Подставляя лицо ветру, он пытался охладить тлеющие мысли.
Эта улыбка не принадлежит мне.
Потому что она мне не принадлежит.
Большее, что он имеет — возможность прикасаться к ней, обнимая. За разговорами он согревал её, а она успокаивала его.
Но рано или поздно Гест всё равно бился лбом о стену, которую она воздвигла семь лет назад.
Лолли нашла его, с отсутствующим взглядом.
Он сидел необычно для себя — не лицом к морю, а спиной, и потому сразу заметил её появление.
— Сидишь без меня? Подлец. — в её руке была тарелка с фруктами и ваза с букетом, подаренным им после выступления.
— За это время пришлось что-то изменить, чтобы не было так одиноко. — сказал муж, приглашая присоединиться.
Она с улыбкой оставила все на столике и села рядом, поджав под себя ноги. Он развернулся к ней корпусом и подпер щеку рукой.
— Теперь ты можешь всё мне рассказать. Чем собираешься заниматься дальше?
Переносной камин справа усыпляюще хрустел.
Сцена стала потрясающим опытом, но она чувствовала, что сил у неё уже не так много. К тому же «особое» отношение коллег явно сказывалось неблагоприятно на работе. Но несмотря на постоянные саботажи, она подружилась с командой художников декораций и почувствовала в себе желание попробоваться в этой сфере.
Лолли развернулась к нему и мечтательно начала:
— Музыка, рисование, танцы — обязательная программа для дочерей из семьи нашего положения. И меня радует, что есть возможность возродить свои навыки. Искусство — моя любовь. Но больше не желаю лишнего появления на публике.
Он расправил руку и положил её на спинку диванчика. Лолли села ещё ближе и положила голову на его плечо. Капризно прошептала:
— Мне внимания хватило на двадцать лет вперёд. Необходим необитаемый остров.
— Купим, — поддержал её Гест, и они оба тепло рассмеялись.
Вслушиваясь в потрескивание огня, они лениво перебирали в головах свои мысли. Он играл с кисточкой на подоле её халата, она наблюдала за его длинными пальцами.
— Ты такой уставший в последнее время. У тебя всё хорошо?
Посмотрев на играющий ветерок в её волосах, он озвучил свои переживания:
— За эти месяцы я узнал для себя неприятные вещи. Я ревнив и не такой понимающий, а ты меня злишь, и я разочарован тобой. Всё это связано друг с другом.
Она недоумённо отпрянула и подняла на него глаза.
— Ходят слухи, что у тебя интрижка с Седукко Мартинесс.
— Моим партнёром? — она закатила глаза. — И ты слушаешь этот бред?
Он кивнул.
— У вас невероятная химия на сцене.
— Конечно, он же актёр.
— А ты нет. — голос Геста стал необычайно тихим и вкрадчивым.
— Относительно, — намекнув на их жизнь, она засмеялась, но он — нет.
Он молча ждал.
Чего?
Признания?
Лолли опешила.
— Я тебе верна. Как и прописано в нашем контракте, — внезапный холод прозвучал в её голосе.
Он опустил глаза, принимая её напоминание о ненастоящем браке.
— Слухи не возникают на пустом месте. Мне неприятны намёки, что мою жену могут зажимать в гримёрках.
— Тогда это не ревность, а чувство собственничества.
— И в чём разница?
— Собственничество — это жадность: боязнь, что твоя кукла понравилась кому-то ещё и её у тебя отберут.
Лолли раздражённо вскочила и направилась к двери, но рука Геста перехватила её локоть.
Она обернулась.
Теперь он смотрел с обидой:
— А я именно ревную. Боюсь, что ты полюбила другого ещё до того, как дашь шанс полюбить меня.
Плечи её опустились. Ей нечего было ответить.
Он отпустил её руку, встав, случайно провёл пальцами по её ладони и направился к выходу из террасы и столовой.
— Я смотрела так, как смотрела бы на человека, которого люблю. Не более того.
«Смотрела бы...»
И укол боли.
Что ему сделать, чтобы она хотя бы раз посмотрела на него именно так?
Гефест мельком оглянулся, и дверь за ним закрылась.
Окинув взглядом море, она тоже повернулась в комнату и застыла на пороге.
Та самая картина. Гест выкупил её за баснословные деньги, и она поселилась в его кабинете.
До недавнего времени.
Гест сидел с ней всё это время?
Долорес долго смотрела на изображение и выключила свет.
Невыносимая неприязнь охватила её.
С того вечера они виделись ещё реже. Лолли пропадала до глубокой ночи, а на его звонки отвечала сухо и кратко.
Он тонул в тревоге. Пугающие мысли звучали всё чаще и громче, пока сегодня он не проснулся и не узнал, что она не ночевала дома.
Обида и злость отпустила его.
Остался только... страх?
Уже на работе он слушал доклад начальника службы охраны:
— Госпожа всю ночь оставалась в городской квартире и не выходила из неё.
Гефест, не поднимая глаз с документов, уточнил:
— Она... — почистил горло, — с ней кто-то был?
Ответа не последовало.
Он поднял глаза.
На него смотрел серебристый суровый взгляд мужчины в расцвете сил. Но на секунду взгляд смягчился:
— Нет. Она была одна. Как и все эти дни.
Гест не успел скрыть облегчённый вздох, да и не было нужды это делать. Но слово «развод» уже оставляло ожог в его сознании.
Через время стали пропадать её вещи, которыми она постоянно пользовалась. Он не мог поймать момент, когда она заходила за ними, а ночи теперь она не проводила дома.
Когда он приехал на квартиру, она не выпускала его, а вышла навстречу.
— Давай поговорим, Лолли, — звучал он измучено.
— Мы обязательно поговорим, но не сейчас.
— То, что я сказал тогда... Что было на самом деле?
Лолли покачала головой:
— Не мучай себя, езжай домой. Я скоро вернусь сама.
И зашла в квартиру, не дав ему ничего сказать.
Прошёл чуть больше месяца, как он утром застал её дома. Она поднималась по лестнице на третий этаж с дорожной сумкой в руках.
Развод.
Он поймал её в коридоре и прижал к стене, не дав возможности сбежать от разговора:
— Долорес, я больше так не могу. Что между нами происходит!?
Она устало растирала шею, будто после бессонной ночи:
— Вечером. Сегодня вечером. Пришло время всё обсудить.
По его спине прошёл холодный пот.
— Почему не сейчас? — хрипло прозвучал вопрос.
— Я прошу провести этот вечер вместе, — бескомпромиссно сказала она. При этом мягко сжала его кисть обеими руками, как часто делала в утешение, и направилась в сторону спальни.
Уже к пяти он был дома и сидел на террасе, всё так же лицом к картине. Он не мог отвести взгляда, хотя больше и не видел её.
В конце концов развод — только при полной невозможности компромисса.
А я могу просто не дать согласие.
И сам себе кивая, он ждал свою супругу.
На улице темнело. Вечера становились прохладнее, и Гест вошел внутрь столовой, присев там. Шторы были закрыты, свет остался лишь от торшера в углу— уютная полутьма.
В шесть вечера двери столовой открылись настежь. Сначала вошли двое охранников и внесли что-то, похожее на полотно картины, запечатанное в коричневую упаковку.
Позади них появилась Долорес. В молочном платье-комбинации в пол и высоких туфлях с чёрными ремешками, переплетающимися на её ножках.
Тёмные волнистые волосы были небрежно заколоты на затылке, несколько прядей спадали на лицо и шею.
Он всё так же восхищённо её рассматривал.
«Я просто могу не дать согласие на развод.» —повторял он про себя и смотрел, как охранники сняли картину «Афродита и Гефест» и повесили на её место неизвестное полотно. Первая работа встала на пол.
Гест уже открыл рот, чтобы спросить, но Долорес предупреждающе выставила ладонь, останавливая его.
Охранники молча вышли.
Пара осталась наедине, и в комнате звучали волны с террасы и шаги её каблуков.
Долорес нервно расхаживала взад-вперёд, подбирая слова. Гефест обошёл один диванчик и оперся бёдрами о спинку другого.
Он терпеливо молчал.
Внезапно, развернувшись на шпильках, она остановилась напротив.
Они тяжело смотрели друг на друга.
— Я Афродита? — неожиданно прозвучал вопрос. — В твоих глазах я Афродита?
Он посмотрел на картину, потом на жену. Девушек отличало лишь то, что у богини были белокурые волосы, а у Лолли — тёмные, как ночь. Обе прекрасны.
Он не знал, что сказать.
Унизительно, что перед расставанием она пытается подкрепиться тем, что он всё ещё в неё влюблен.
Бессердечная сука.
— Да, — твердо раздался его голос.
Она схватилась за раму и с силой уронила картину на пол. Эхом раздался оглушающий грохот.
Он не шевельнулся.
— Изменщица Афродита, которая так безжалостно разбила сердце безответно влюблённого в неё Гефеста, да? — смиренно продолжила она, став на полотно каблуками. — А ты, бедный герой, получается... Отвергнутое божество.
Она злилась. Как же она злилась. Гест не помнил, когда видел её в такой ярости.
Сложив руки на груди, Лолли высоко подняла подбородок. Глаза из-под густых ресниц сверкали сверху вниз.
— Весь наш брак преследует история этих двоих. Зачем ты её с нами связал? — голос Долорес стал громче.
Мужчина молчал. Он был измучен ожиданием и не понимал, к чему ведёт разговор.
В руках Лолли сверкнуло лезвие маленького складного ножа. Гест не заметил его раньше. Она шагнула к полотну, которое повесили охранники.
Крафтовая бумага легко разлеталась под острие.
Гефест оттолкнулся от опоры и шагнул к картине.
Когда свет торшера полностью осветил изображение, он застыл в моменте.
На ней стояли они вдвоём — на террасе, друг напротив друга.
Мир и спокойствие в лицах, удивительно похожих на оригинал. Мягкие улыбки, обращённые друг к другу. И то, что не бросалось в глаза, — позади они держались за руки.
Он удивлённо рассматривал каждый сантиметр, не проронив ни слова.
Лолли подошла ближе и встала плечом к плечу, тоже глядя на своё творение.
— Знаешь, в конце концов у бога огня была вторая жена — Агнеса, — голос дрогнул, и она прошептала: — Но для тебя я стала именно злодейкой.
— Афродита в первую очередь прекрасна и любима, — не согласился с ней муж и повернулся лицом, — и ты для меня не злодейка.
Лолли перевела взгляд на него:
— А ты не божество, Гефест. Наша любовь — на разных плоскостях. Но то, как я люблю тебя, как мужчину рядом со мной, я не люблю никого. И даже если это далеко от того, что чувствуешь тв ко мне, я честна перед тобой.
Для меня ты особенный.
Но вслух произнесла:
— Моё имя Долорес—означает „печальная, скорбящая". И ревнивая, видимо, потому что я больше не собираюсь терпеть присутствие чего-либо, связанного с ней, — палец указал на картину на полу, — в своём доме.
Он улыбнулся уголком губ, взял её за пальчики и потянул в объятья, она с готовностью влетела в них.
Но продолжала:
— Я ненавижу Афродиту. Чувствую, будто это твоя мёртвая бывшая, которую ты не можешь отпустить и с которой никогда не перестанешь меня сравнивать.
Гест рассмеялся, осыпая поцелуями её виски.
Когда он влюбился в свою жену, он и принял эту слабость. Но слабость превратилась в невыносимую тяжесть.
И, наконец, тяжесть, которая, как ему казалось, полностью раздавила его достоинство, как вода отхлынула от него, оставляя брызги на память.
Впервые с того вечера он глубоко вдохнул.
Всю ночь они что-то шептали в безумии, не отпуская рук друг друга.
Обсудили всё, что тревожило. И рассвет пришёл в их дом.
После этого божественная тема была закрыта навсегда.
И, быть может, Гефест, история имени которого с детства его преследовала, отпустит призраков прошлого, нависших и над ним. Ему—человеку—тоже станет жить проще.