Глава 2: Лютиндем
Дорога в Шотландию была достаточно долгой и это делало моё волнительное ожидание ещё более волнительным. С каждой секундой, проведённой в дороге, предвкушение всё возрастало, и вот через четыре дня на горизонте показались вершины горных хребтов, стада овец и уютные деревушки.
Поместье Лютиндем, что находилось вдалеке от Эдинбурга на первый взгляд казалось сказочным дворцом. Оно было гораздо больше Хемптона, не только сам особняк, но и территория, прилежащая к нему была внушительна своими размерами. Сады, окружавшие его, были почти неестественно зелёными, розы ярко-красными и ярко-розовыми, а фонтан у входа был начищен до блеска, покорно ожидая прибытия гостьи.
Генри Сомерсет встретил меня лично, не наряжаясь и представ передо мной в домашнем халате. Это, пожалуй, и отличало графа от большинства зацикленных на своем внешнем виде его коллег и приближенных к королевскому двору особ – он не строил из себя того, кем отнюдь не являлся. Я восхищалась его умением ограждать себя от масок ожидания общественности, поскольку сама этим умением не обладала и постоянно находилась под ее влиянием.
— Здравствуйте, моя дорогая. Как вы выросли, как очаровательны, — добрая улыбка не сходила с его лица, покрытого небрежной щетиной от подбородка до скул и заражала своей теплотой. Улыбнувшись в ответ, я произнесла:
— Здравствуйте, Милорд. С нашей последней и единственной встречи прошло более пяти лет. Было бы странно, не изменись я во внешности.
— Ох, вы несомненно правы. Однако для вас я все же не «милорд», прошу, зовите меня «сэр». Вероятно, вы устали в поездке... Элизабет, завтра я вас приглашаю на конную прогулку, мы обязательно поговорим, а сейчас я предлагаю вам отдохнуть.
Я согласилась с предложением Графа и когда он провёл меня в мои временные покои, я почти сразу уснула на мягкой кровати, в надежде на то, что кошмары меня не найдут.
***
Утро встретило меня прохладой после ночного дождя и осознанием того, что спрятаться от осточертелого сна я не смогла. Сад преобразился за ночь непогоды, став, как по мне, ещё более волшебным. Роса на лепестках кроваво - красных роз блестела в лучах восходящего солнца, а незамысловатая мелодия, что напевалась птицами звучала как лучшая симфония. Все в саду будто говорило: "Доброе утро!"
Экономка Сомерсетов Маргарет зашла ко мне за час до завтрака и помогла с утренним туалетом. К трапезной я спускалась в легком летнем платье белого цвета и с чудесной причёской в виде распущенных волос, убранных лишь около лица.
Там меня встретил граф.
— Доброе утро, сэр.
— Доброе, дорогая, присаживайтесь, —
рядом с мужчиной сидел молодой юноша, что тотчас увидевши меня, изящной походкой направился в мою сторону. Бережно взяв мою руку и чуть коснувшись её губами, невысокий кудрявый шатен с карими глазами представился:
— Виконт Джордж Сомерсет к вашим услугам, леди Элизабет.
— Очень приятно, сэр. Благодарю за столь тёплое приветствие.
Добрая улыбка заражала, совсем как у его отца, сходство было поразительным.
На белоснежной скатерти с узорной вышивкой были расставлены самые разные утренние деликатесы: начиная от сладких булочек с корицей и заканчивая свиными ушами. Никогда не понимала, почему последние считаются деликатесом, ведь, как по мне, это отвратительное на вид и вкус блюдо. Поэтому я остановила свой выбор на первых.
Все трое мы молча ели, пока через какое-то время в трапезную не ввалился высокий брюнет лет двадцати. Он вразвалочку подошел и сел, кинул книгу, которую держал на стол и, не поприветствовав никого из нас, принялся завтракать. Вьющиеся чёрные волосы спадали на лоб юноши, а взгляд светло-коричневых глаз устремлялся то в тарелку, то на меня.
Генри, не выдержав невежества, громко кашлянул, обратив на себя внимание юноши и меня, не понимающей происходящего. Вопрос о том, кто же этот таинственный красавец волновал мое воображение.
— Вот зачем ты себя так ведёшь, а? Ни отцу не пожелал приятного аппетита, ни брату, ни гостье! Элизабет, позвольте представить вам моего "воспитанного" сына Томаса, Виконт Томас Сомерсет, — юноша закатил глаза и продолжил есть.
***
Этот момент можно официально назвать моментом моего знакомства с Томасом. Тогда мне казалось, что передо мной за столом сидит хамоватый, самоуверенный молодой человек, ещё не успевший повзрослеть с подросткового возраста, и поэтому идущий против общей системы из принципа, даже если того не хочет.
Этот факт подтверждает мнение о том, что первое впечатление обычно обманчиво. А в данной ситуации оно было обманчивым вдвойне, ведь, Томас, наверное, думал обо мне что-то подобное.
На самом деле я изначально полагала, что эта дерзость в поведении и критичность ко всему – защитная реакция на попытки вмешательства в его жизнь.
Виконт был человеком скрытным и недоверчивым. Полагаю, в силу неизвестных мне обстоятельств, он ещё с детства был вынужден брать непосильную своим плечам ответственность. Томас привык всё делать сам, исходя только из своего мнения и мыслей, но эта ранняя самостоятельность отразилась на его отношении к людям. Он винил всех, кто пытался ему помочь в том, что они опоздали.
***
Позавтракав, Граф пригласил меня на первое занятие по иностранным языкам, после чего мы отправились на прогулку на лошадях. Но, видимо, желая как-то сгладить утреннюю ситуацию, Генри настоял на присутствии Томаса на ней.
У нас с графом завязался интересный разговор, он мне рассказывал о своих странствиях, а я ему о единственных путешествиях, что были мне разрешены - о путешествиях по миру книг.
Старший виконт уныло проскучал почти всю прогулку, не вмешивался в разговор, а тихо наблюдал, не подавая признаков интереса, однако, услышав мои слова о «Франкенштейне», вдруг остановил мой рассказ и впервые подал голос:
— Я не могу с вами согласиться, Элизабет, — обратился он ко мне учтиво, однако, не скрывая пренебрежительного взгляда, — Вы говорите об убийце Вильяма Франкенштейна, как и автор Мэри Шелли. Вы говорите о нем, как о монстре, но правда в том, что не только он, все, окружавшие его люди были монстрами. Монстры – не воскреснувшие ужасные существа, не убийцы под кроватью в страшных снах, монстры – все мы.
Услышав те слова, я прониклась скрывавшейся в его словах неизмеримой грусти и наверняка известной только ему самому боли. То была жестокая правда, с которой, как ни хотелось бы, не согласиться я не посмела.
Каждый из нас действительно монстр, мы рождены ими, и только благодатной милостью божьей нам позволено избрать наилучший путь, иль сгинуть во мгле, утянув за собой всех, кому небезразличны.