Алла Кроун "Перелётные птицы"

Холодным и облачным февральским днем Надя отправилась в Исаакиевский собор. Она не была религиозной и раньше, случалось, спорила с верующей матерью, но ее почему-то всегда влекло к этому величественному храму. Приходила она туда не для того, чтобы молиться. Надя любовалась его пышным убранством — так же, как любовалась красотой дворца Персиянцевых, которой ей так недоставало с тех пор, как Алексей уехал па фронт. После душного трактира, куда она ходила с Сергеем и Вадимом, после своей квартиры с ее потускневшими красками и запахом лекарств, въевшимся в стены, ее душа требовала прекрасного.

В соборе в это время служб не проводили, и он был почти пуст. Удивительно, до чего светлым он был внутри. Розовый, белый и перламутровый мрамор наполнял внутреннее пространство теплом. Надя была уверена, что никто не заметил, как она вошла сюда. Ей не хотелось бы объяснять свой поступок Сергею и Вадиму, они все равно не поймут.

Она опустилась на колени перед алтарной решеткой, наклонилась и прикоснулась лбом к холодному мрамору. Его прохлада успокоила ее. Говорят, что мрамор не холодный, что он дышит, он живой, и она верила этому. Надя провела пальцами по лазуритовым квадратикам и малахитовым полосам инкрустации. Какие они гладкие и шелковистые! Какие яркие оттенки синего и зеленого! Настоящее сокровище. А мозаичные иконы, занимающие первые два ряда иконостаса! Какое наследие они представляют! До чего они прекрасны! Что может быть плохого в том, чтобы любить все это?

Как чудесно, когда твой разум воспаряет в небо, когда чувствуешь запах ладана, идущий из-за иконостаса. Ах, если бы Алексей был сейчас здесь, рядом с ней! Лучшего и представить себе было нельзя! Она подумала: где он в эту минуту? В безопасности ли он или воюет где-то в окопах? Из последнего письма, написанного явно в спешке, почти ничего нельзя было узнать. Он сообщал лишь, что его приписывают к другому штабу и что он собирается ненадолго приехать домой в этом месяце. Надя надеялась, что он написал это не только для того, чтобы она не волновалась, и скоро они действительно встретятся. Она поняла, что совсем ничего не знает о его внутренней жизни, и задумалась о том, почему ему всегда хотелось защитить ее. Как же он до сих пор не понял? Не понял, что она сильная и неунывающая и станет ему хорошей женой.

И вдруг:

— Надя!

Хриплый шепот раздался сзади. Боже правый, как она не услышала шагов брата? Что делать? Что говорить?

Он взял ее за руку и потянул, но она не поддалась. Пока она будет оставаться здесь, он не посмеет повысить голос. Сергей опустился на одно колено рядом с ней.

— С каких это пор ты стала верующей? Какое лицемерие! Ты ходишь со мной в трактир, хочешь участвовать в наших делах, а потом я ловлю тебя на том, что ты посещаешь церковь! Сколько раз мы при тебе повторяли, что религия — это опиум для народа? И это не мы придумали.

Надя с удивлением выслушала его гневную тираду.

— Если ты на минутку успокоишься, я скажу тебе, зачем я сюда пришла. Нет никакого лицемерия. Я здесь не для того, чтобы молиться. Да я и не знаю, как это делается.

— Тогда зачем?

— Потому что это единственное место, где можно побыть одной и подумать.

— Зачем тебе быть одной? Ты прекрасно можешь быть одна дома у себя комнате. А это место — огромный мраморный морг!

— Как посмотреть, Сережа. Оглянись вокруг. — Она подняла руку, останавливая его попытку прервать ее. — Видишь эту красоту, это великолепие? Как можно называть это моргом?

— А ты никогда не задумывалась над тем, сколько хлеба для голодающих можно было бы купить за этот мрамор, за это золото?

«Ну вот, опять начинается проповедь, — неожиданно подумала Надя. — Надоел!»

— Не хочу я больше об этом говорить, Сережа. Здесь не то место, чтобы спорить.

— Тогда выйдем отсюда.

— Нет, я хочу еще побыть здесь. Можем продолжить разгопор, когда я приду домой. Хотя скажу тебе честно — я не знаю, о чем еще тут можно говорить. И не понимаю, почему тебя так злит то, что я тут нахожусь. Пожалуйста, оставь меня.

Не произнеся ни слова, Сергей встал и ушел.

Выйдя на площадь, он остановился и набрал полную грудь сырого воздуха. Он задыхался. Надя не только впервые открыто ослушалась его, но и откровенно лгала. Этот ее монолог о красоте церкви. Что за чушь! Она пришла туда молиться. Даже со стороны наблюдая, как сестра входит туда, он понял, что она таится, не желая, чтобы ее кто-нибудь заметил. Он догадывался, о ком она молилась. Граф Алексей. С тех пор как Сергей увидел их вместе в Летнем саду, он подозревал, что они тайно встречаются. Твердых доказательств у него не было, но мелочей, складывающихся в общую картину, имелось предостаточно.

Морозный воздух пронзил легкие тысячей иголок, но Сергей был рад этой боли. Она притупляла его злость. Злость, которой он стыдился, потому что она всегда возвращала его к тому, что было ее причиной. После всех этих лет (сколько прошло? Двадцать лет?) ему по-прежнему было мучительно думать об этом. Воспоминания приходили яркими цветными картинками, которые то вспыхивали, то гасли, как электрический свет. Он ненавидел их.

Тогда ему было всего девять. Однажды, когда у княгини случилось очередное недомогание, отец взял его с собой во дворец Персиянцевых. Мать выгладила и почистила щеткой серый костюмчик сына и отправила его с отцом.

Во дворце, когда отец пошел к княгине, няня взяла его за руку и отвела в детскую. Это была просторная яркая комната с высокими окнами и голубыми с золотом обоями. Повсюду были разбросаны игрушки. Обои по какой-то причине ему запомнились особенно хорошо: на них были изображены большие павлины и колокольчики. Посреди комнаты стоял мальчик, на несколько лет младше его. До этого Сергей никогда не видел мальчиков в костюмах из настоящего бархата и стал его рассматривать, разинув рот от удивления. Мальчик покраснел.

— Закрой рот! Ты разве не знаешь, что разглядывать других невежливо? — сказал он.

Няня подвела Сергея ближе к мальчику.

— Это Сережа Ефимов, сын доктора. Он подождет здесь, пока его отец побудет с вашей матушкой. — И, повернувшись к Сергею, сказала: — Это граф Алексей, Сережа. Он поиграет с тобой.

Маленький граф неохотно подвел его к игрушечным солдатикам, расставленным в боевом порядке на паркетном полу. Мальчики сели рядом с пестрой игрушечной армией в зеленых с красным и синих с белым мундирах, и Алексей принялся перечислять полки. Очарованный таким обилием игрушек, Сергей взял одного солдатика, но Алексей вырвал фигурку у него из рук. Удивленный такой враждебностью, Сережа отпихнул графа локтем и схватил другого солдатика. Алексей тоже в долгу не остался, и они принялись тузить друг друга кулаками. Пока няня пыталась разнять мальчишек, дверь детской отворилась и в комнату вошел граф Персиянцев с отцом Сережи.

За годы обидные слова, которые произнес тогда отец, стерлись из памяти Сергея, но горькое ощущение от несправедливости того, что его выбранили на глазах у заносчивого противника, и, хуже того, унижение, испытанное, когда граф Персиянцев назвал его невоспитанным мальчиком, глубоко врезались в его подсознание. Когда отец уводил его из детской, старший граф бросил ему вдогонку: «Я не хочу, чтобы поведение вашего сына мешало вам исполнять свой долг. В следующий раз лучше оставьте его дома». Поспешный ответ: «Да, конечно, ваше сиятельство. Это не повторится!» — по сей день вспоминался ему с болью, и он так и не понял, почему отец тогда рассердился. Ни до того, ни после так с сыном он не разговаривал. Тлеющая неприязнь к семье Персиянцевых разгоралась с каждым годом все сильнее, и его личная обида постепенно переросла в ненависть ко всем аристократам и сочувствие к обездоленным.

Сегодня выдался особенно тяжелый день. Началось с того, что сломался печатный пресс. Эсфирь позвонила ему и попросила найти кого-нибудь, кто мог бы его починить. Один из братьев Шляпиных был механиком, но найти его Сергей не смог, поэтому пошел в почтовое отделение, в котором Эсфирь работала телеграфисткой. Он повел ее в пельменную на соседней улице. Что в такую холодную погоду может быть лучше обжигающе горячих пельменей в дымящемся бульоне?

Пока они, сидя за небольшим столом, ели восхитительные пельмени, чувствуя, как внутри разливается благодатное тепло, Сергей посматривал на темноволосую девушку, гадая, знает ли она, что ему известно о ее трагическом прошлом. Яков рассказал ему, что, когда ей было шестнадцать, ее родителей убили во время одного из самых жестоких погромов. Эсфирь тогда убежала в поле, но ее поймали и изнасиловали. Девушку приютили местный раввин с женой. Они увезли ее в другую деревню и помогли вернуться к жизни. Окончив школу, она решила порвать с воспоминаниями о прошлом и уехала в город, где Яков привлек ее к подпольной деятельности.

Сергей, у которого она вызывала душевный трепет и одновременно какое-то смятение, все никак не мог разобраться в своих противоречивых душевных порывах. Очевидно почувствовав его взгляд, Эсфирь перестала есть и подняла на него глаза.

— Ты смотришь на меня. Мне это не нравится. Говори. Что у тебя на уме?

Ее рубленые фразы не оставили шанса отделаться шуткой. Удивительная девушка! Никогда он не встречал таких, как она. Что же сказать, чтобы не раскрыть своих истинных мыслей?

— Я просто подумал, бывает ли у тебя время, чтобы отдохнуть, заняться чем-нибудь для души? — наконец нашелся он.

Эсфирь опустила ложку.

— Почему ты спрашиваешь? Сейчас моя жизнь полностью отдана великому делу. Решение задач, которые мы перед собой ставим, требует организации и тщательного планирования.

Сергей посмотрел на нее с любопытством.

— И какая цель именно у тебя?

— Та же, что и у тебя. Сделать так, чтобы революция свершилась как можно скорее.

— Но одной тебе с этим не справиться. Нужны люди. Нужно общаться с ними и сделать так, чтобы они приняли твои идеалы.

— Печатное слово действеннее. В речах часто бывает слишком много чувств, а чувства непостоянны. Они быстро сгорают и так же быстро забываются.

— То есть ты предлагаешь работать как бы за кулисами, верно?

Эсфирь пожала плечами.

— Что мне подсказывает мое чутье, то я и делаю. Я никогда не верила в пустую риторику.

— Почему ты считаешь, что вся риторика пуста? Иногда ведь нужно доносить идеи до простых людей.

— Возможно. Но моя цель уже. Я должна уничтожить упадок и загнивание, которые, как раковая опухоль, расползаются по высшим кругам общества. Когда с этим будет покончено, я уеду к своей тете в Америку.

— В Америку?! Какой смысл к чему-то стремиться, если вместо того, чтобы радоваться успеху, ты собираешься уезжать?

— Я занимаюсь этим не для радости. Это месть.

— Ты слишком храбрая, мне за тебя страшно.

— Я независима и вполне самостоятельна.

— Разве ты не знаешь, что независимость подразумевает ответственность? Если ты один, тебе нужно уметь постоять за себя.

— А ты, значит, считаешь, что я не могу постоять за себя. — Она закурила и, прищурившись, посмотрела на него сквозь дым. — Не нужно читать мне проповеди, Сергей. Я нравлюсь тебе, — она улыбнулась, заметив его очевидное смущение, — и я не отвергаю тебя. Но не нужно влезать в мою душу слишком глубоко. Я человек замкнутый.

Сергей проглотил ложку бульона, чтобы скрыть замешательство.

— Я не хотел тебя обидеть. Раз мы связаны общим делом, я хочу, чтобы мы были друзьями.

— Пусть наша дружба основывается на том, что мы видим. Не будем заглядывать глубже. — Уголок ее рта приподнялся в полуулыбке. — Ты же знаешь — если потревожить слой пыли, можно задохнуться. — Она на секунду задумалась, а потом продолжила: — А теперь расскажи мне о себе. Ты доктор, но посреди дня проводишь время со мной. А как же твои пациенты? Разве ты не должен быть с ними?

Сергей улыбнулся.

— А ты очень наблюдательна. У меня нет своих пациентов. Я просто помогаю отцу. Понимаешь, в первую очередь я занимаюсь исследованиями и большую часть времени провожу в институте.

— И что конкретно ты исследуешь?

— Я создаю новые лекарства для лечения инфекционных заболеваний. Но теперь уже ты тревожишь слои пыли.

Сергей с радостью заметил, что по устам Эсфири скользнула теплая улыбка.

— Поймал! Признаю свою ошибку. Ну а теперь, когда мы узнали кое-что друг о друге, давай вернемся к нашему общему делу. Дай мне знать, когда найдешь Шляпина. Пока пресс не починят, руки у меня связаны. — Она затушила папиросу и встала. — Пойду-ка я на работу, пока меня не уволили.

На улице мело. Проводив Эсфирь до почтового отделения, Сергей отправился домой. Он поднял воротник, натянул шарф на нос и засунул руки глубоко в карманы. Его охватило волнение. Как же эта девушка не похожа на его сестру! Надя всегда прислушивалась к нему, и даже во время споров они не теряли уважения друг к другу. У Эсфири же его принадлежность к сильному полу не вызывала пиетета, и она разговаривала с ним на равных, ни больше ни меньше. Короче говоря, она вела себя как мужчина, хотя и осознавала свою женственность, свое особенное обаяние.

Она раздражала его, восхищала, возбуждала. Мысли о ней заставляли закипать кровь в его жилах. Холодный ветер колол лицо, глаза слезились, но от внутреннего жара у Ефимова сбивалось дыхание. Именно тогда он и увидел Надю, входящую в храм.

Сергей выплеснул бурлившие в нем страсти на сестру, и теперь его жег стыд. Почему он именно сейчас вспомнил графа Алексея? Зачем накинулся на Надю? Что на него нашло?

Стоя у громадины храма, чувствуя огонь в легких, да и во всем теле, Сергей пытался успокоить растревоженную душу.

Надя осталась в храме. Она потеряла счет часам, но понимала, что чем позже она вернется домой, тем лучше: Сергей к этому времени поутихнет. Она хотела любой ценой избежать продолжения начатого разговора. Глубинная, непреходящая тяга к Алексею была ее тайной, и она не собиралась кого-либо в нее посвящать. И меньше всего — своего брата. Последнее письмо Алексея Надя держала в муфте, и все мысли ее были об их встрече, о похожих на сон свиданиях, которых она так ждала все это долгое время, надеясь и веря. Не зря же ее зовут Надеждой. Скоро ее мечты сбудутся.

У выхода девушка остановилась. Повинуясь какому-то внутреннему побуждению, она купила тонкую свечу и вернулась к беломраморному алтарю. Там она зажгла ее от другой свечи и поставила у иконы святой Надежды. После этого засунула руки в муфту и вышла на улицу.

Крупные снежинки падали на ее пальто, липли к ресницам, выстилали у нее под ногами белый ковер. Она торопливо пересекла площадь, обогнула конный памятник царю Николаю I и свернула на одну из улиц. Ей не хотелось возвращаться домой. По крайней мере не сейчас. Хотя до Летнего сада путь от Исаакиевского собора был неблизкий, Надю влекло туда и ее не остановил даже мороз.

Она медленно шагала вдоль ограды сада, ведя рукой в варежке по железным прутьям решетки и сбивая облепивший их снег.

Впереди всхрапнула лошадь. Надя подняла голову, и сердце ее остановилось. Потом прыгнуло и заколотилось, как сумасшедшее. У ограды на их обычном месте стоял экипаж из черного дерева, а рядом дожидался кучер Алексея. Когда она подошла, он с поклоном протянул ей записку.

Дрожащими руками она развернула послание. На листе бумаги с родовым гербом размашистым почерком Алексея была написана одна короткая строчка. Слова поплыли у нее перед глазами. «Жду тебя завтра вечером, любовь моя».