Глава 8. «Властное пламя моих грехов»
Когда вы смотрите в глаза человека, один и тот же взгляд может показаться вам совершенно разным. Будь он глубоким и неопределенным, резким и неприятным, бесчувственным, холодным, ослабленным... Взгляд человека всегда был зеркалом его собственной души, отражение которого, словно книга, открывала перед своим читателем новую сюжетную линию из жизни полюбившегося героя.
С таким же воодушевлением можно смотреть и на огонь.
В цвете пламени можно предположить причину возгорания, в его яркости — протяженность пожара, в размере — стоимость причинённых убытков. Здесь дело даже не в деньгах и прочей материальной зависимости. Сейчас речь идёт о ранах человеческой души.
Завеса прозрачна, словно дым огромного пламени. Однако, глядя через него, искажается реальность. Всё, что всегда имело яркие и четкие рисунки, резко покрывается слоем серой пыли и временно теряет некую необыкновенность. Дым хочет завладеть всем, но, пока огонь слабее человека, он может наносить вред лишь незначительным деталям окружающего. В любом случае, я практически уверена, что вечно человек не сможет пытаться противостоять природной стихии.
Ричард снова повторил его имя. Он постоянно шептал его под нос, диктуя самому себе словно какой-то заученный текст. Возможно, просто вера в нем сильнее, чем внешние осуждения.
— Тебе приходилось когда-нибудь испытывать такую боль, от которой хочется умереть, чтобы её не чувствовать? — хотел знать он, крепко сжав мою ладонь. — Я когда-либо говорил о том, что Джейкоб сказал мне в нашу последнюю встречу?
— Нет, никогда. Расскажи, — попросила я, уже приготовившись слушать.
— Он сказал мне, что хочет быть таким, как я, когда вырастет. Оливия, он видел во мне то, чем восхищался. Мой сын гордился своим отцом, которого знал совсем недолго. Это лучшее, что я когда-либо слышал, — делился со мной Ричард, закрывая глаза, чтобы скрыть появляющиеся слезы. — Я всё еще жду того момента, когда увижу его настоящим мужчиной. Это обязательно случится, иначе быть не может.
Обезумевшие глаза возвращались из усталого взгляда больного мужчины. Будто говорил не он сам, а кто-то другой, кто владеет его внутренними ощущениями.
Язык заплетался, текст терял свой смысл, и я не могла словить нить его мыслей. Он будто сжёг свои воспоминания, испарив остывший пепел.
— Ричард, стоит его отпустить, — расстроенно говорила я, едва сдерживая слезы на щеках. Я не хотела причинять ему боль и страдания. Моя беспомощность «закапывала» меня глубоко в землю.
— Перестань так говорить! Нечего мне отпускать!
Я понимала, что ему больно говорить об этом. Осознавая важность высказанных слов, ощущая на себе этот груз истязающей боли, рвущую его на куски, он не хотел продолжать, но поделиться данной ношей с кем-то другим ему, определённо, было важно.
— Что с ним произошло? — спросила я, когда эмоции немного утихли, и Ричард снова мог говорить.
— Мы гуляли в том лесу очень часто. Джейкобу нравилось вместе со мной тайком приходить в лес, делая это нашим общим секретом. Если бы хоть когда-нибудь его мать узнала, что я вернулся, она ни за что не позволила бы нам видеться, а я не мог иначе, понимаешь? Я хотел быть рядом с сыном, однако так сложно было сказать ему, что папа, который живет рядом с ним, - чужой человек. Джейкоб знал, что я говорю правду, и я очень боялся, чтобы он не выдал эту тайну. Я думал, что теперь так будет всегда, но однажды случилось непоправимое.
И тут у меня вырвалось:
— Что однажды? Что случилось?
— Однажды я не смог прийти к нему, и десятилетний сын, будучи еще совсем маленьким и невинным, решил сам отыскать своего папу. Он пошел за мной в лес, думая, что я буду там его ждать. Наверное, Джейкоб сотни раз звал меня, пытаясь услышать мой голос в собственном эхо, но я вернулся слишком поздно. Вместо играющих на улице ребят, я видел вдали огромное количество детей, собравшихся в одном и том же месте. Там были и старшие ребята, и совсем маленькие. Мне пришлось спрятаться среди деревьев, чтобы оставаться незамеченным. Джейкоба в толпе я разглядеть не мог. Сердце подсказывало, что что-то произошло.
— И что ты тогда сделал? — тревожно интересовалась я.
— Я взглядом искал своего сына среди других ребят, а позже заметил огромное черное покрывало дыма, настилавшего лес. В чаще был пожар, и я направился вглубь, чтобы узнать, что там происходит. Помню, что бежал сломя голову, все больше чувствуя этот тошнотворный запах гари издалека. Пламя заполоняло пространство со всех сторон. Никогда прежде мне не приходилось видеть настолько большого огня так близко. Много шума вокруг, хаоса и людей, стремящихся потушить пожар. Все куда-то хаотично неслись, потом возвращались, а я наблюдал за всей этой суматохой, позволяя властному огню отражаться в моих глазах. Пожарные работали не покладая рук, а я не мог понять, что меня в тот момент останавливало. Лишь я один, из всех, кто там был, равнодушно смотрел со стороны и ничего не понимал. Я думал о сыне, только о нем.
— Ты просто хотел увидеть его живым, верно?
— Больше всего на свете, — признавался Ричард. — Я узнавал этот ветхий домик, который здесь горел. Старая древесина быстро принимала огонь, распространяя его все дальше и дальше.
— Что за дом? — начала расспрашивать я. — Ты знал, чей он?
— Мы гуляли когда-то рядом с ним вместе с Джейкобом. Там никто не живет, и маленького мальчика завлекал каменный подвал, находящийся внутри самого дома. Мы заходили туда однажды, когда заметили, что дверь была незаперта. Я запрещал сыну приближаться к этому подвалу, потому что тяжелая дверца сверху была слишком ненадежной и тяжелой. Я узнавал этот дом и знал, что все равно, рано или поздно, он должен был быть снесен, — спокойно рассказывал Ричард, а позже снова начал волноваться и бояться своих воспоминаний: — Когда пожар потушили, причиной возгорания назвали зажженный котел в том самом подвале. Захлопнувшаяся дверь прекратила поступление кислорода, и угарный газ заполонил оставшийся воздух. Человек, который зажег огонь в огромном подвале старого дома, как предполагали пожарные, сразу же потерял сознание и уже не мог потушить начинающийся пожар. Когда оттуда вынесли останки не одного, а двоих, я едва не потерял сознание. Сказали, что это ребенок. Я помню, что видел мать Джейкоба, стонущую в ужаснейших муках.
Внезапно сокращение лёгких Ричарда ускорилось, и человек начал задыхаться. Громко позвав врача, я бросила свой взгляд на мониторы в палате: ничего не успокаивало и не могло усмирить мои проснувшиеся предвкушения.
— Он погиб, Оливия, — тихо повторял Ричард. — Ничего не может был важнее того, что мой сын мучительно погиб в том пожаре.
Врач попросила меня покинуть палату. Я не хотела уходить, но была вынуждена это сделать. Я много думала о том, что дальше мне мог бы сказать Мистер Фрессон, но я понимала, что все это лишь предположения. Единственный настоящий ответ знает только он сам.
Я разделяла его страдания. Я понимала, что в его памяти начали всплывать какие-то моменты, которые не должны были остаться без внимания. Мне безумно хотелось вернуться, чтобы выслушать до конца.
Но я боялась. Мне казалось, что в его монологе была мысль о том, что он виноват в смерти своего сына. Только как он мог делать настолько критичные выводы о том, что Джейкоб был именно в том пожаре? Как он мог быть уверенным, что погиб именно его сын? Велось ли расследование? Этого я не знала, но нужно было добиться ответов. Я хотела помочь ему всем, что от меня зависело, однако с каждым мгновением мне все больше приходилось осознавать: я совершенно чужой ему человек, лезущий буквально не в своё дело.
***
Я почувствую твой след, когда ты прикоснешься
К моим ногам, стирая образ в пыль.
Мой друг, ты очень жалобно смеёшься.
Не убежишь ты от меня на сотни миль.
А почему? Да есть на то причины.
Ты навсегда прикован к лику моему.
Я знаю взгляд твой, знаю твои силы
И понимаю: мысли наяву.
Другой мой близкий друг с тобой несхожен,
Он может говорить и понимать.
Нам замолчать двоем бывает сложно,
Хотя приятно сесть и помолчать.
Мне так хотелось просто найти друга,
А теперь целых двоих себе нашла.
Найдите имена вы друг для друга,
Моя тень и отражение меня.