Специальное Бюро Решения Нестандартных Ситуаций близнецов Уизли

Хорошего чтения!

· · • • • ✤ • • • · ·

Январь во всей своей унылой красе: заснеженные луга, деревья, как обугленные спички, и небо оттенка свинца.

Погода как нельзя кстати для первого дня после каникул.

«Хогвартс-экспресс» мчит сквозь все это великолепие, тряся вагонами. Я сижу, привалившись виском к холодному стеклу, вжимаясь всем весом и рисуя в воображении, как к концу пути там будет синяк. И все равно не двигаюсь, потому что вид за окном — самое интересное, что здесь есть.

По правую руку копошится Фред. Я слышу его присутствие: шуршание листов, тихий бубнеж, стук карандаша о бумагу. Возможно, мне стоит посмотреть, что он там делает, развеять скучные мысли бестолковой болтовней, но как-то не охота. Я все еще где-то там, в Норе, на каникулах, которые кончились часа три назад и которые так не хочется отпускать.

Нора.

До смешного не подходящее слово для нашего дома. «Нора» — это что-то маленькое, тихое, спрятанное от чужих глаз. И хоть последнее можно считать правдой — она действительно у черта на куличках, — то вот с первыми двумя пунктами я бы поспорил. С «маленьким» мы пролетаем по численности, а с «тихим»... Ну, будь у нас соседи, они давно бы переехали. Тишины там не бывает. Природа не терпит пустоты, а наша семья, в особенности мама, не терпит молчания (как бы она ни пыталась убедить всех в обратном).

С утра эта семейная садистическая черта характера раскрывается во всех красках. Все начиналось с шести. Мама гремела сковородками. Джинни орала снизу, что не может найти полотенце, висящее у нее на плече. Рон с диким топотом и ревом бежал за Гермионой по лестнице как слон в тапочках. А тапочки у него ужасно дебильные, мы выбирали на прошлое Рождество. Перси из-за закрытой двери без умолку оповещал всех весьма важной информацией о том, как же мы все его достали.

Кто бы что ни говорил, а семья у нас дружная — игнорировали мы его с таким слаженным единодушием, что я бы на его месте начал гордиться: не каждому удается сплотить вокруг себя людей с такой эффективностью.

И так было каждое утро. Я бы с радостью удушился подушкой еще на второй день, если бы не запах.

Мерлин, этот запах. Мамины пироги пропитали всю Нору вдоль и поперек: стены, занавески, подушки, наши свитера. Помню, на курсе третьем Фред возмущался на маму, что вся его одежда насквозь пропахла выпечкой, да так, что не отстирать, и рушит его репутацию «плохого парня». Мама, от чего — до сих пор не понятно, прослезилась, взяла его голову двумя руками и поцеловала в лоб. После этого Фред как-то перестал беспокоиться о репутации. А дебилом у него и без того стать вышло.

Если я что-то и считаю истинно хорошим, так это Рождество, и оно, как и все ему подобное, рано или поздно проходит.

В этом году Перси превзошел сам себя (если, конечно, совершенству есть предел), выдав получасовой тост, который, даю все тридцать два, репетировал еще с Хогвартса, мама снова перепутала свитера, Джинни с Гермионой сплетничали о невесте Билла — Флер, сидящей напротив (бесстыдницы!), а Чарли как обычно не смог приехать из-за очередной сверх-невозможной-невероятно-сложной-и-вообще-никто-не-понимает-как-так-получилось ситуации.

И если мне этот праздник жизни ой как по душе, то вот насчет Рона я бы поспорил. После того как Гермиона — не без посторонней помощи — поняла, что быть на побегушках у двух лентяев ей надоело, этот мелкий говнюк начал работать на полставки шпионом. Оговорка: ужасным шпионом.

Он буквально ходил за нами по пятам. Заходил в комнату, когда мы там были, выходил, когда мы уходили, и делал при этом такое лицо, будто случайно оказался в метре от нас уже шестой раз за день и совершенно не понимает, как так вышло. Один раз я поймал его в едва приоткрытой двери нашей спальни. Он сказал, что искал Джинни. Джинни в этот момент стояла за его спиной с бутербродом и смотрела на него как на клинического идиота.

Мы с Фредом, конечно, не могли пройти мимо такого подарка судьбы.

Схема была проще некуда. Фред подходил ко мне в случайных местах, наклонялся к уху, прикрывал рот ладонью и начинал с серьезным видом что-то бормотать. Что именно — не имело никакого значения. Иногда это было что-то вроде «мама просила принести яйца». Иногда — просто «абвдаыхзачиек». Главное — интонация. Заговорщицкая, с паузами в нужных местах. Я кивал, иногда хмурился, один раз поднял бровь и многозначительно посмотрел в потолок. Рон в это время стоял в трех метрах и с такой яростью смотрел на меня, что еще немного — и, клянусь, во мне бы появилась пылающая дыра.

Рон Билиус Уизли — человек большой души и нулевого самоконтроля. Скрывать свой интерес он не умел от слова совсем. Когда мы замолкали — он расслаблялся. Когда начинали шептаться — супился так, что тронь его хоть пальцем — тотчас взорвется. Однажды я прямо посреди коридора сказал Фреду вполголоса «все, решено, в пятницу» — и Рон, который шел в полуметре позади, чуть не налетел на стену, потому что так сосредоточился на наших голосах, что совершенно позабыл о такой ничтожной мелочи, как координация (а в тех тапках, что мы дарили, об этом забывать ох как не стоит).

В пятницу, естественно, он с самого утра дежурил под нашей комнатой. Сказать, что нас это пиздец как задолбало, — не сказать ничего. Идея небольшой пакости появилась сама собой на основе надмерного любопытства нашего младшего брата и вечно открывающейся двери. Мы не стали ловить Рона за нос, а просто разыграли небольшую сцену, которую крошка Рони так долго ждал: весь день не выходили из комнаты, создавая ощущение бурной злодейской деятельности, в упор не замечая его радостной морды в дверной щели. Завершающим аккордом нашей постановки, достойной премии Лоуренса Оливье, стал громовещатель на верху коробки с моими летними футболками, в которую мы якобы сложили нас зловещий план. Какой это должен был быть план и в чем его зловещесть — ума не приложу, но задуманный эффект это имело.

Вот только незадача: или Рональд от рождения имел запасную хромосому, или глаза у него растут с одного места — не так важно. Он перепутал кровати. Коробку с моими вещами, в которой находился громовещатель (который, как планировалось, должен был сработать, как только кто-то засунет свой чересчур длинный нос под крышку коробки), мы засунули под мою кровать, а вот Его Светлая Голова полез под кровать Фреда, под которой стояла его любимая коробка с порно-журналами. И если взяться не там где надо (я лично не проверял, мне Фред рассказал, клянусь!), то в ход идут чары, подобные тем, что мы использовали в «Электрической встряске», только в разы сильнее.

В итоге Рон сделал то единственное, что умеет делать по-настоящему хорошо — пошел жаловаться маме. Искрясь, дергаясь и заикаясь, но все же пошел. Это было предсказуемо как первый снег в ноябре.

Мама усадила нас за стол. У нее есть такой взгляд, от которого я моментально регрессирую лет до девяти и начинаю вспоминать все свои грехи в хронологическом порядке. Мы объяснили, что помогаем людям, работаем, все легально, мама, правда. Фред даже сложил руки на столе, как примерный ученик. Мама слушала, смотрела, молчала. Потом сказала: «Только не вляпайтесь ни во что» — и ушла обратно к плите.

Тогда Рон переключился на Гарри. И вот тут мне его почти стало жаль, потому что с Гарри в этот раз не вышло совсем. Гарри все каникулы ходил какой-то вареный: психованный, нервный, рассеянный, постоянно смотрел в одну точку, которую видел только он. Рон ему что-то говорил про нас — я видел эти разговоры краем глаза — Гарри кивал и явно не слышал ни слова. «Угу», «Да», «Наверное». Рон злился, Гарри виновато моргал и снова уплывал куда-то. Что у него там в голове творилось две недели подряд — не знаю. Не мое дело. Но раздражение Рона от этого только копилось.

Разрядилось оно, как и следовало ожидать, на Гермионе. Что именно он ей сказал — я не слышал. Зато слышал, что было дальше. Гермиона, когда надо, умеет говорить так, что стекла дребезжат. Рон что-то ответил — судя по всему, неудачно — и затих. Потом хлопнула дверь, да так, что мамина коллекция тарелок на кухне звякнула.

С тех пор они не разговаривают. Сидят за одним столом, едят, смотрят строго в разные стороны, а все, что нужно передать, делегируют Гарри. Гарри к концу каникул выглядел так, будто у него год за пять.

Не такого результата мы добивались, но проблемы индейца шерифа не ебут.

А вот что шерифа волнует, так это закон. Закон в лице строгой старушки — декана его факультета. МакГонагалл явно не в восторге от Бюро. Но ничего не говорит, и это хуже всего. Когда говорит — понятно. Когда молчит и смотрит — непонятно. Да и наш последний разговор явно не поднимает мне самооценку. Последнее, что хочется от нее услышать, — то, что мы дебилы. И не просто дебилы, которые пакостят и страдают фигней, а дебилы, которые натуральные дебилы, которые в упор не видят возможностей и закончат где-то под Тауэрским мостом. Перспектива, мягко сказать, не радужная, а если вспомнить и про то, что какая-то крыса донесла до сведения нашей факультетской мамы, что мы налево и направо машем кулаками с теми, чьи отцы едят таких как мы на завтрак, становится еще печальнее.

Надо думать о хорошем. Стакан наполовину полон, все дела. Но стоит мне очистить разум от проблем насущных и постараться не думать ни о чем хоть на секунду, так сразу в голове всплывает безликий, несуществующий образ.

Анонимка. Моя Анонимка.

Эту мысль я крутил в голове чаще всего и злился на себя за это все время каникул. Голос — помню. Смех — помню. Паузу перед ответом, где она что-то взвешивала, — помню. Лица я и не знаю. В библиотеке было человек пятнадцать, и любая могла быть ею. Я перебирал до изнеможения, но это полный бред, раздражающий меня сильнее, чем стоило б. А самое премерзкое, что я знаю, кто она, но никак не могу понять, кто конкретно.

Ладно, отвлекающие мысли — не мой конек, и стоит возвращаться к вопросам более реальным. К примеру, к помощи природой обиженным. Уоррингтон и Пьюси. Этот вопрос мы с Фредом обсуждали с периодическими паузами и с явно нарастающей злостью. Варианты отпадали один за одним, ровно так же как и появлялись.

Нормальные идеи были, но не то — не та точность, не тот вкус. И чем больше мы в поисках «того самого», тем больше мы откладываем эту проблему на неопределенный срок.

· · • • • ✤ • • • · ·

Хогвартс после каникул — это отдельный вид стихийного бедствия. Все вернулись одновременно, всем надо было срочно куда-то идти, и в итоге никто никуда не шел. Все дружно просто толпились, орали и роняли вещи. Холл гудел как растревоженный улей: где-то ревел первокурсник, у которого раскрылся чемодан и носки теперь валяются по всей лестнице, кто-то из Пуффендуя тащил клетку с совой размером с небольшой комод и громко извинялся перед всеми, кого задевал, ну, то есть перед всеми подряд. Пахло сыростью, дымом от каминов и тем специфическим запахом дороги.

Мама собирала нас с мыслью «мало ли, вдруг пригодится». Теперь это «мало ли» лежало в двух набитых под завязку чемоданах, которые я тащил от платформы до входа на чистой силе воли. Фред сдался еще на подходе к замку.

— Левиоса, — он взмахнул палочкой, и его чемодан послушно поплыл рядом на уровне бедра. — И зачем люди вообще носят вещи руками?

— Затем, что не все хотят получить замечание от МакГонагалл в первые пять минут приезда.

— МакГонагалл тут нет, — Фред пожал плечами.

Я посмотрел на свой чемодан, посмотрел на натертую руку и вытянул палочку.

В этот момент нас настиг Ли.

Он налетел на нас сзади, как всегда, и схватил нас обоих за рукава, вклинившись посредине.

— Парни! Слушайте, зря вы не поехали.

— И тебе привет, Ли, — сказал Фред.

— Я вам писал.

— Писал, — согласился я. — Мы прочли.

— И?

— Остались дома.

Ли издал звук, который невозможно передать словами, но смысл был примерно такой: вы, два идиота, добровольно отказались от лучшего, что могло с вами случиться. Потом схватил нас обоих за рукава и развернул к себе.

— В Лондоне, — начал он торжественно, — я познакомился с девушкой.

— Поздравляем, — сказал Фред.

— Маглом.

— Соболезнуем, — сказал я.

Ли проигнорировал нас обоих.

— Мы познакомились в кафе. Я уронил стакан, она засмеялась, я сказал что-то смешное — она засмеялась еще раз. Парни. Она реально смеялась. Над моими шутками.

— Ли, — осторожно сказал Фред, — над твоими шутками смеемся даже мы, хоть и знаем их все наизусть.

— Это другой смех, — сказал Ли с нажимом. — Другой. Понимаете? Вот такие волосы, — он провел рукой где-то в районе плеча, — темные, вьющиеся, вот так вот падают. И глаза — карие, но не просто карие, а такие, знаете, с золотым...

— С золотым, — повторил я.

— Да. И руки. — Он замолчал на секунду с таким видом, будто подбирал слова для чего-то принципиально важного. — Вот такие руки, понимаете?

Он сложил пальцы каким-то неопределенным жестом в воздухе. Мы с Фредом посмотрели на этот жест. Потом друг на друга. Потом обратно.

— Не понимаем, — сказал Фред.

— Изящные. Тонкие. Ухоженные. — Ли убрал руки и сделал паузу — И как я узнал немногим позднее, и ртом она умеет кое-что делать.

— Петь? — спросил я.

Ли закрыл глаза.

— Может, скороговорки? — предложил Фред. — Или она логопед? Это очень полезная профессия, между прочим.

— Парни.

— Флейта, — сказал я. — Я угадал? Флейта — сложный инструмент, тут важна техника.

— Джордж.

— Или губная гармошка. Тоже требует определенных навыков рта, я где-то читал.

— Она, — сказал Ли, глядя на меня в упор, — умеет делать кое-что, от чего у тебя отключается мозг. Полностью. Совсем. Ты просто лежишь и не можешь вспомнить свое имя.

Пауза.

— Ли, — сказал Фред задумчиво, — это звучит как симптомы сотрясения.

— Или отравления, — добавил я. — Ты уверен, что она не маньячка?

— Парни, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

— Ли, мы стоим в коридоре в окружении, — я оглянулся, — вот этого всего. Говори конкретнее.

Ли конкретнее не стал, но изобразил такую пантомиму, что конкретнее было уже некуда.

— Жаль, что вы не поехали, — повторил Ли.

— Ли, — сказал Фред. — Ты помнишь второй курс?

Еще одна пауза.

— Это, — начал Ли, — не имеет никакого отношения...

— Элеонора, — сказал я.

— Из Бристоля, — сказал Фред.

— С блондинистыми волосами.

— Которую никто не видел.

— Которую ты описывал ровно с той же интонацией и тем же лицом.

— И тоже говорил «зря вы не поехали».

Ли выпрямился, скорчив обиженную рожу.

— Элеонора существовала.

— Конечно, — кивнул Фред.

— Вы просто ее не видели.

— Конечно.

— Она не смогла приехать, потому что у нее была тетя.

— Больная тетя, — уточнил я.

— С собакой.

— Мы помним.

— Старая собака, между прочим.

— Очень старая, — согласился Фред. — Почти умирающая.

Ли помолчал. Потом сообщил — с чувством, с толком, с расстановкой — куда нам идти, что именно с собой взять, куда это засунуть, что он о нас думает в целом и что эта девушка в Лондоне была абсолютно настоящей, реальной и существующей и, в отличие от нас, двух кретинов, которых он почему-то называет своими друзьями, была «более более». Развернулся и ушел.

Мы проводили его взглядом, крикнув вслед, что тоже его любим.

— Как думаешь... — спросил Фред.

— Нет, — сказал я.

— Я тоже.

· · • • • ✤ • • • · ·

После обеда мы так и добрались до нашей каморки. Пыль, стол, телефон — все на месте, все как оставляли. Фред остановился в дверях, посмотрел на телефон с нежностью, которую в другой ситуации я бы назвал пугающей, и выдохнул:

— Соскучился.

Я не стал уточнять, по телефону или по идиотам, звонящим нам. Скорее всего, по всему и сразу.

Фред прошел в комнату первым, снял сумку, накинув лямку на стул, и сел, закинул ноги на стол, уставившись на эту шайтан-машину. Я устроился напротив, подпер голову рукой, любуясь видом из окна.

Небо над всем этим висело низкое, тяжелое, бесцветное. Внизу раскинулось поле для квиддича, занесенное снегом: трибуны стояли пустые, кольца торчали из белой каши как вопросительные знаки. Дальше темнел лес — такой плотный, что и летом-то в него без нужды не сунешься, а сейчас он и вовсе выглядел как декорация к чему-то неприятному.

Телефон зазвонил минут через десять. Фред снял трубку раньше, чем я успел отлипнуть.

— Бюро.

Голос на том конце был напряженный, такой, когда долго собираешься с духом, потом репетируешь, потом еще раз репетируешь на случай, если собьешься.

— Я насчет кота. Я помню, вы посоветовали приносить ему крыс и пауков.

Фред медленно посмотрел на меня. Я с той же скоростью повернул голову к нему. Что-то такое было месяца три назад. Второкурсник, кот, который ни с кем не ладил, и наш совет, который в моменте казался вполне рабочим.

— И? — спросил Фред.

В трубке послышался долгий, очень усталый выдох.

— Кот привык. Он теперь ждет. Каждый день, понимаете? Я прихожу — он сидит у двери, смотрит. Вот так вот смотрит, — голос второкурсника стал тише, как будто он оглядывается, — прямо в глаза. И если я не приношу — орет. Всю ночь. Я уже не сплю нормально недель пять. Соседи по комнате написали петицию. Петицию, понимаете? Я потратил все карманные деньги на крыс. Все. У меня больше нет денег. Только кот и крысы. Как мне это остановить?

Фред зажал рот ладонью, чтобы не ржать. Я уставился в потолок и стал очень внимательно изучать паутину в углу.

— Значит так, — сказал Фред. — То, что ты описываешь, называется условный рефлекс. Ты его сформировал. Ты в каком-то смысле ученый.

— Я не хотел быть ученым! Я хотел, чтобы кот меня любил! И не тягал всяких мелких тварей в комнату.

— Он тебя любит, — сказал я. — Просто его любовь теперь исключительно через крыс. Это такой язык привязанности.

В трубке наступило скорбное молчание.

— Как это остановить? — повторил парень.

— Резко сократи подачу, — сказал Фред, уже вполне собравшись. — Не обрывай совсем, просто меньше и реже. Через неделю-две интерес угаснет, переключится на что-то другое.

— А если не угаснет?

— Тогда у тебя будет очень целеустремленный кот с четкими жизненными приоритетами. Некоторые люди всю жизнь ищут такую определенность и не находят. В любом случае, — я взял со стола карандаш и покрутил в пальцах, — наша ответственность здесь заканчивается. Мы консультируем, а не лечим.

— Удачи, — сказал Фред сердечно. — Ты справишься. Наверное.

Мы положили трубку. В каморке снова стало тихо. За окном что-то кричали на улице. Кажется, кто-то не поделил метлу. Фред откинулся на спинке стула, заложил руки за голову и уставился в потолок.

— Я рад, что мы вернулись, — сказал он.

Я взял карандаш, кинул его в стакан на столе, попал.

— Я тоже.

· · • • • ✤ • • • · ·

Учебник по Зельеварению, шестой курс, часть вторая, раздел третий, применение лунных циклов при приготовлении зелий. Я открыл его где-то после обеда и с тех пор честно пытался дочитать одну страницу до конца.

Не получалось: строки плыли, буквы скакали по странице, а суть прочитанного не задерживалась в разуме от слова совсем. За окном было серо и неинтересно. Фред сидел за соседним столом и что-то чертил. Либо очередная гениальная идея, либо очередная полная чушь — разница выяснится только постфактум. Иногда он что-то бормочет себе под нос, иногда зачеркивает. Я перечитал одно и то же предложение про лунные циклы, наверное, раз шесть.

«При убывающей луне компонент следует добавлять строго в...»

Я моргнул. Снова учебник.

«При убывающей луне...»

Телефонный звонок.

— Бюро.

На том конце — тишина. Три секунды. Четыре.

— Ты дежуришь один?

Учебник выпал бы у меня из рук, если бы я его еще держал.

Этот голос.

Я узнал его раньше, чем успел осознать, что узнаю. Что-то внизу живота сделало «ой» и притихло.

Я уже долго не могу сам себе объяснить, как это работает. Это же просто звук. Колебания воздуха через динамик. Но мозг — конкретно мой — делал с этим звуком что-то совершенно неприличное и без моего разрешения. Хотя я не шибко против. Особенно поздним вечером, когда я совсем один...

— Пока да, — сказал я. И сам удивился, насколько ровно вышло. — С возвращением.

— С возвращением, — повторила она. — Ты изменился за каникулы?

Фред поднял голову от бумаги и посмотрел на меня. Я медленно развернулся к нему спиной.

— Похудел на одну унцию терпения. В остальном — прежний.

— Звучит как прогресс, — сказала она.

— Смотря в какую сторону.

Она хмыкнула. Этот звук я, кажется, ненавижу отдельно от всего остального. Потому что он короткий, почти случайный, а у меня от него что-то происходит с позвоночником. Физиология — штука унизительная.

— Как там пострадавшая? — спросил я. — Которая с розовыми волосами.

Пауза. Потом что-то среднее между смехом и вздохом.

— Замечательно! Даже спустя две недели носит шапку. Каждый день. Что ты туда намешал?

— Секрет фирмы.

Она звонко цокнула в трубку, и я готов поставить пять галлеонов на то, что еще и закатила глаза. Не знаю, с чего я так решил, но я прочно в этом уверен.

— Рад, что эффект тебе понравился, — сказал я. — Жаль, что МакГонагалл оценила его иначе.

— Вас отчитали?

— Нас попытались отчитать. Она смотрела на нас та-а-ак, — я непроизвольно выпрямился на стуле, поджал губы и сложил руки, изображая шотландскую суровость для аудитории из никого, — прежде чем попытаться приплести меня с Фредом к этому.

— И что было потом?

— Она спросила, известно ли нам что-либо о происхождении розового цвета на голове одной конкретной ученицы. Мы сказали нет. Она сказала «разумеется». Потом еще за некоторые моменты попыталась отчитать, косвенно сказала, что мы тратим свои силы впустую, и отпустила.

— То есть она вам не поверила.

— Она нам никогда не верит. Но доказательств не было, так что — ничья.

— Мне жаль, — голос был серьезный, но не совсем. Я уже научился отличать, когда она серьезная по-настоящему, а когда — вот так.

— Нет, не жаль.

— Немного жаль, — поправилась она. — Процентов на двадцать.

— Принято.

Я сидел, вытянув ноги под стол, и смотрел на телефонный провод — как он закручивается спиралью и лежит на краю стола. Фред за спиной снова зашуршал бумагой. Хорошо. Пусть шуршит.

Потом она пожаловалась на библиотеку. Кто-то из однокурсников занял ее место — у окна, с нормальным светом и достаточно далеко от мадам Пинс, которая дышит в затылок и шикает, даже когда ты просто переворачиваешь страницу. Место это она, насколько я понял, считала своим с третьего курса на основании многолетнего фактического пользования. Новый владелец об этом договоре владения не знал, что не делало этот факт оккупации менее возмутительным. Она назвала это «дерзостью немыслимого масштаба».

— Хочешь список решений по возрастанию радикальности? — спросил я.

— Давай.

— Первое: поговорить с ним. Объяснить расклад, вежливо попросить пересесть.

— Нет.

— Даже не рассмотришь?

— Нет.

— Тогда второе: подождать, пока он встанет за книгой, быстро занять место и сделать вид, что так было всегда.

— Это ближе.

— Третье: положить на его стул что-нибудь из того, что мы продаем. Ничего опасного. Просто что-нибудь с неприятными последствиями в радиусе одного стула. Тебе скидка, если напишешь мне записку от руки. Только чур любовную и со следом поцелуя красной помадой.

Она засмеялась. Я уставился в потолок и стал молча ненавидеть себя за то, как мне от этого хорошо.

— Третье, — сказала она, отсмеявшись. — Но мне нужно знать, что именно, чтобы не переборщить.

— Это зависит от того, насколько принципиальный вопрос.

— Достаточно принципиальный.

— Тогда попробуй незаметно положить под стул Отвлекающие обманки. Визгу вокруг столько будет, что мадам Пинс выгонит всех вокруг в радиусе метров двух. Ну или можешь протестировать Великолепную взрывчатку. Ее еще нет в продаже, но я для тебя договорюсь со своим бизнес-партнером.

— Ты это серьезно?

— Абсолютно.

Она хихикнула.

— Хорошо, — ответила она. — Я подумаю.

Я снова посмотрел на провод. За окном окончательно стемнело. Темнота просто взяла и упала. Лампа на столе стала единственным источником света, и тени от нее ложились неровными закорючками.

— Ты скучал? — спросила она вдруг.

Я, опешив, помолчал секунду. Посмотрел на провод. Потом на лампу.

— По звонкам — да. По нашим разговорам, по твоему голосу. По тебе лично — не имею данных, с которыми можно работать.

— Честный ответ.

— Я всегда честный.

— Нет, — сказала она, — ты всегда остроумный. Это разные вещи.

Я открыл рот. Закрыл.

За все время существования Бюро — все эти месяцы, все звонки, все разговоры — меня так ни разу не накрывало от одной фразы. Я попробовал найти ответ. Что-то точное, колкое. Ничего не нашел. Просто сидел, открывал и закрывал рот и смотрел на телефонный провод.

Я просидел так, по ощущениям, настолько долго, что начал различать фон. Нечеткие, далекие голоса. Кто-то прошел мимо нее, и мне донесся обрывок разговора. «Пошли, тут рядом, в коридор у южной лестницы».

Когда-то я думал, что мы с Фредом бесцельно тратим время, изучая каждую щель в замке. Потом я считал, что мы маемся полной херней, тратя недели на попытки разгадать тайну карты Мародеров, а впоследствии и годы, изведуя все потайные ходы.

Сейчас же я знал Хогвартс как свои пять пальцев и мог только по звуку шарканья подошвы определить, в какой части школы я нахожусь.

И, Мерлин, как же мне это наруку.

Я знал, где она стоит. У какого конкретного телефона. Знал, как туда добраться и куда оттуда можно пойти.

Она что-то говорила. Я слышал голос, но слова уже не доходили — в голове работала одна программа: расстояние, маршрут, время. Если бегом и не тупить на поворотах — три минуты. Может, четыре. Она еще не повесила трубку. Она еще там!

— Подожди, — сказал я.

— Что?

Я положил трубку.

Встал так резко, что стул скрипнул и почти опрокинулся. Фред вскрикнул. Я не стал объяснять. Вышел из каморки и побежал.

Школьные коридоры — ад на земле. Все вернулись, все куда-то идут. Ощущение, будто одновременно все студенты, как нарочно, решили пойти послоняться по замку. Я несся, едва разбирая дороги.

Парень со свитками шарахнулся в сторону, свитки посыпались на пол. Я не мог остановиться. Кто-то крикнул вслед, но я не расслышал. Девчонка хер знает с какого факультета стояла посреди коридора с книгой под мышкой и с открытым ртом куда-то смотрела. Я обогнул ее в последний момент, локтем задев стену. Больно, но плевать.

В голове только маршрут. Поворот, лестница, еще поворот. Быстрее, быстрее, быстрее!

Я не думал, что скажу. Я вообще не думал. Просто бежал, потому что все это стало слишком невыносимым, и единственное, что оставалось, — бросить трубку и бежать. Разберусь с последствиями потом. Главное — успеть.

У южной лестницы народу меньше. Я замедлился, завернул за угол.

Она стояла спиной ко мне. Ростом она ниже меня, но не коротышка. Русые волосы струились по аккуратным плечам, доходя до поясницы, а короткая школьная юбка едва прикрывала длинные бледные ноги.

Все эти месяцы она сидела у меня в голове, как крошечная заноза — слишком чувствуется, чтобы не обращать внимания, но и слишком мелкая, чтобы избавиться. Голос, интонации, паузы перед ответом, редкий смех. Я складывал ее портрет из всего этого — кусочек за кусочком, звонок за звонком. Как будто собирать пазлы вниз картинкой. Придумывал, как она стоит. Как держит трубку. Есть ли у нее привычка закусывать губу, когда думает, или она из тех, кто думает абсолютно невозмутимо. Я думал об этом по ночам, злился на себя и снова думал.

И вот она стоит в трех метрах от меня, спиной, с трубкой у уха.

Плечо чуть приподнято. Вес на левой ноге. Правая рука с трубкой неподвижна — она ждет. Ждет, что я отвечу и объяснюсь: скажу какую-то смешную глупость о том, почему так сбежал, и мы продолжим наш разговор как ни в чем не бывало. Ждет меня. От этого понимания что-то в груди сжалось так резко, что я на секунду забыл, зачем пришел.

Потом она переступила с ноги на ногу. Плечи чуть опустились. Похоже, что ей ответили. Фред.

Я сделал шаг, и она обернулась.

Тереза? Тереза Фостер.

Первые полсекунды ее лицо было просто открытым — брови вверх, взгляд живой, незащищённый. Я увидел, как она узнает меня. Увидел, как в ее глазах что-то щелкает, как складываются кусочки в одно целое, и, похоже, это ей не нравится.

Она медленно, очень медленно, не отводя взгляда, опускает трубку телефона.

Я дернулся к ней.

— Уизли. — Голос ровный, тихий, холодный. — Не смей.

Я не остановился.

— Я не знаю, что ты думаешь, что сейчас происходит, — она выпрямилась, — но ничего не происходит. Разворачивайся и уходи.

Кто-то прошел мимо. Я не посмотрел. Она не посмотрела тоже.

В голове у меня было пусто. Не то пусто, когда нечего сказать, а то пусто, когда все сразу, и оно не конвертируется ни в какие слова. Месяцы ее голоса в трубке. Ее смех. То, как я пытался добраться до нее, зная, что я близок к сути, но никак не мог ничего понять.

Теперь она стояла в трех шагах.

Настоящая. С поджатыми губами и взглядом, в котором не было ни одного из тех оттенков, которые я слышал в трубке.

Я сделал шаг вперед.

— Тереза...

Ее рука дернулась, пока я еще говорил.

Пощечина.

Звук получился громкий. Боли почти не было, был шок, чистый и оглушительный. Я не успел отреагировать. Просто стоял и смотрел на нее.

Она смотрела на меня. Что-то на секунду мелькнуло в ее глазах. Не сожаление, нет, что-то острее, что-то, чему я не знаю названия, — и тут же пропало.

Она отвернулась.

Пошла быстро, плечи прямые, шаг ровный. Не оглянулась. Завернула за угол и исчезла, как будто ее и не было.

Я стоял.

Коридор вокруг жил дальше. Кто-то прошел мимо. Кто-то посмотрел и сделал вид, что не смотрел. Далеко кто-то засмеялся, но вряд ли с меня. А даже если и так, то мне было абсолютно плевать.

Я не двигался.

В голове — тихо. Я смотрел в ту сторону, куда она ушла. Там был просто коридор. Факелы. Каменная стена.

Я поднял руку. Потрогал щеку. Горячая.

— Джордж.

Фред стоял за моей спиной. Я не слышал, как он подошел. Он посмотрел на меня, и выражение у него было такое, которое я у брата видел от силы раза три за всю жизнь.

— Значит, она.

Я убрал руку от щеки.

— Угу.

Молчание. Где-то далеко снова кто-то засмеялся.

— Ты хоть слово успел сказать?

— Одно.

Фред медленно выдохнул. Покачал головой.

— Ну блять, — тихо, почти про себя произнес Фред. И в этом было все: и жалость, и сочувствие, и поддержка.

Я фыркнул, хотя мне было совсем не смешно.

Примечания:

Всем снова привет! Надеюсь, вы еще не забыли про сбрнс, ахах.

Ну и по традиции — перейдем к вопросам:

• Как думаете, насколько далеко может зайти Рон со своим шпионажем? Или ему уже хватило?

• Мне очень интересно, какие у вас сейчас теории насчет Терезы. Почему она продолжала звонить Джорджу, если в итоге отреагировала именно так? Да и в целом, на чьей вы стороне и почему? Мне пока ближе реакция Фреда, хд.

• Как думаете, почему Тереза скрывала личность все это время?

На этом у меня, пока что, все. Всех чмок. Жду вас в тг. <3

Ссылка на тгк: https://t.me/we_a_slayРозпочніть писати свою історію