Поздравляю, желаю счастья

Папа сделал вид, что ничего не понимает.

- Сегодня? В каком часу примерно?

- Около четырех.

- Это невозможно. Ты видела кого-то, похожего на меня. В сумерках легко обознаться.

- Но это был ты, - настаивала я. - Я узнала твой мешок.

Папа улыбнулся, качая головой. Его поведение не вызывало подозрений.

- Можно задать тебе один вопрос? - поинтересовался он, глядя мне прямо в глаза. - Что ты делала в этом парке?

- Я часто там бываю.

Наверное, прозвучало это немного агрессивно, и папа сник. Он осторожно положил руку мне на плечо.

- Расскажи мне все, Элли!

- Что? Что я должна рассказать?

- Где ты была ночью?

- Сначала у Лу, потом у Ругера.

Папа открыл рот, но я опередила его вопрос.

- Не беспокойся, мы предохраняемся. Ты же это хотел спросить? Пользуемся ли мы презервативами? Ведь ты не собирался спросить, люблю ли я его? Родителей не интересуют чувства. Лишь бы дети пользовались презервативами, а остальное неважно, так?

Он улыбнулся.

- Ну конечно, я хочу узнать больше. Ты любишь его?

- Да. Думаю, да.

Казалось, он был рад слышать это.

Затем мы услышали, как мама поворачивает ключ в замке, и папа замер.

- Это был я, - быстро шепнул он. - Я обещал Гитте найти тебя и привести домой.

- Если хочешь, я могу сказать, что ты меня и нашел И привел домой.

Он бросил на меня благодарный взгляд.

Странный получился вечер. Вообще-то я хотела показать, как я счастлива, рассказать о Ругере, о его веснушках, зеленых глазах и обо всем, что мне казалось в нем удивительным и необычным. Но таковы, видно, законы природы: родителям о подобных вещах не рассказывают.

Тем не менее, когда мама опустилась на колени перед стиральной машиной, я присела рядом с ней.

- Расскажи, как ты познакомилась с папой! Ну, пожалуйста!

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

- Ты хочешь узнать о нашей первой встрече, когда я решила, что он полный недотепа? Или о том, как мы встретились четыре года спустя, и я решила, что не такой уж он и недотепа?

- Расскажи и о том, и о другом!

- Впервые мы встретились в церковном лагере перед конфирмацией , где-то в Смоланде. Нам было лет по четырнадцать. Нет, не стоит и рассказывать...

Запихивая белье в стиральную машину, она все же не могла удержаться от смеха, и, в конце концов, села, прислонившись к стене. Глядя на маму, я без труда могла представить себе ее четырнадцатилетнюю. Наверное, только щеки были круглее.

- Однажды мы решили искупаться в полночь. Голышом. Мальчишки должны были выбраться из своего корпуса, мы - из своего. Никто, конечно, не должен был нас видеть: мы были уверены, что купаться голышом запрещено. А ведь гораздо интереснее делать то, за что могут наказать.

Вид у нее стал мечтательный, она перестала хихикать.

- Был прекрасный августовский вечер, луна висела большая и желтая. Девчонки завернулись в простыни и спустились по пожарной лестнице. Затем мы прокрались к корпусу, где жили мальчики, и увидели, как они вылезают через окно. Хотя им пришлось труднее. Сначала нужно было перебраться через перила балкона, а потом - съехать по водосточной трубе.

- И папа тоже спускался? - нетерпеливо спросила я. - Он тоже съезжал по водосточной трубе ночью, обмотавшись простыней?

- Конечно, - кивнула она и снова засмеялась, даже закашлялась от смеха. - Дело и было в простыне. Она зацепилась за какую-то неровность на стыке двух жестяных листов, и он повис, беспомощно болтаясь в воздухе и пытаясь отцепиться.

Она закрыла лицо руками, плача от смеха, и слезы просачивались сквозь пальцы.

- Простыня зацепилась за трубу, но выпутаться ему удалось: он выкатился из простыни, как мясной рулет, и шмякнулся вниз!

- Он ударился? - спросила я, не понимая, что во всем этом смешного.

- Ты бы видела его, когда он обнаружил, что стоит совсем голый, а мы таращимся на него во все глаза! В конце концов, он побежал к реке и первым бросился в воду. Надо же ему было где-то спрятаться.

- Какой смелый, - сказала я.

- Может быть, - ответила мама. - Но нам это не привело в голову. Той ночью ему и дали прозвище Рулет.

- Дураки...

Она кивнула.

- Непонятно только, почему он потом влюбился в меня. После таких приключений...

Я ждала, когда она продолжит рассказ о том, как Рулет стал моим папой, но ей, видно, требовалось время для размышлений. Она утрамбовала белье в стиральной машине, насыпала порошка и только после этого заговорила снова:

- Это было летом, после окончания школы. Мы не виделись, пока учились в старших классах, но, устроившись на пару месяцев поработать, я в первый же день встретила его. Мы оба сортировали почту, в одну смену. Каждый день приходилось ехать в Йевле и, выполнив работу, возвращаться в Стокгольм первым утренним поездом. Во время этих путешествий мы и разговорились друг с другом.

У нее снова стал мечтательный вид.

- Никогда не встречала такого необычного человека, как он. А когда я оказалась у него дома...

Она умолкла на полуслове и стала теребить пуговицы на кофте.

Я не понимала, чего она стесняется. Может быть, она стеснялась и там, дома у парня, с которым вместе работала и который потом стал моим папой? Вдруг она подняла глаза, взгляд у нее был восторженный.

- Этот запах я почувствовала уже в прихожей. Острый, сильный запах. В кухне стояла картина, над которой он работал. Повсюду виднелись банки с краской и кисти. Он открыл окно, но я не видела ничего, кроме этой картины.

- Что там было? Ты помнишь, что было на этой картине? - я не могла скрыть возбуждения в голосе.

- Помню ли я? Да она до сих пор у меня перед глазами. Огромный дуб. Казалось, ему тысяча лет, но он был живой! Ветви словно шевелились, и чем дольше я смотрела на него, тем больше он напоминал человека.

- Где она сейчас, эта картина?

- Спроси у папы. Не понимаю, почему он перестал рисовать...

- Но картину же он не мог выбросить? Если она была гак хороша?

- Не знаю, не знаю... - вздохнула она. - Мне и вправду жаль, что картина исчезла. Тебе бы она понравилась, Элли. Мы могли бы повесить ее над диваном. Если честно, я думаю, что папе этим и следовало заниматься в жизни - живописью. Человек, который пренебрегает своим даром, становится несчастным.

Я вскочила и бросилась в гостиную.

- Где твоя картина? На которой дуб?

Он поднял голову от газеты и растерянно посмотрел на меня.

- Мама рассказала о том, как вы вместе работали на почте. Как она пришла к тебе домой, а ты рисовал огромный дуб. В кухне.

- Ах, та картина! - он засмеялся. - Она не удалась.

- Но я хочу ее увидеть, - упрямо повторила я. - Ведь где-то она должна быть?

Он задумался.

- Кажется, я отдал ее соседу, который сделал из нее столешницу.

- Какому соседу? Где?

- Успокойся, не здесь. И как его звали, я не знаю.

- Ну давай же, Рулет! Вспоминай!

Он помрачнел.

- Прости, я не хотела...

- Значит, она и об этом рассказала?

Я грустно кивнула.

- Ты был такой храбрый - первым бросился в воду... - начала было я, но у него сделался очень несчастный вид.

- Неважно, что говорили другие. Больнее всего было слышать, как она кричит «рулет!» Это было самое ужасное. Мне хотелось лечь и умереть.

- Она нравилась тебе уже тогда?

- Нравилась? Да я любил ее. Только так и можно было назвать это чувство.

Я обняла его: уж я-то понимала, что он имеет в виду.

На следующее утро мы встали рано. Папа спешил на поезд в Умео . Мама помогла ему собрать чемодан, Она была счастлива, хоть папа и уезжал на дне недели Первые две недели в качестве представителя фирмы «Вивамакс». В Умео его должен был ждать служебный автомобиль.

- Папа, будь осторожнее на дороге! - попросила я, обнимая его. - Не сбей лося! Их легко не заметить, особенно в сумерках.

- Буду стараться, - ответил он.

- И если кто-то не захочет покупать лучшее лекарство века, помни, что ты не виноват!

- Конечно, им же хуже!