Глава 18
Касается холодными устами братец ветер самодельную детскую игрушку. Неумело сотворенная, из бересты и желудей, вещица висела у входа в нашу опочивальню. Деревянная лошадка, затронутая временем, качалась из стороны в сторону, балансируя на двух ногах, вместо четырех. Осторожно заглянет во створки солнце, окутанное морозом. Серебрятся узоры на стекле, искрят от взгляда гостя не прошенного. Стучат заснеженные еловые лапы в терем, сядет на кончик снигирь, прогнет ветвь под своим весом, улетит, а снег шапкой валит на земь.
—Марья? Марья, сестрица, ты спишь?— белоснежная головка заглянула в приоткрытую дверь нашей опачивальни. Искрятся очи младшей княжны, тоскуют по сестре, да видят ее воочию. Тихо молвит Мира, боясь потревожить того, кто отвернулся к стене и словно не дышит.
—Спишь ты? Отец на застолье зовет, поди, почаевничать надо, хоть людям на глаза показываться, да самой дух перевести. Волнуюсь за тебя, маковой росинки во рту не держала поди уж несколько ночей.
Мирослава робко села на край моей кровати, неловко оглядывая то, что осталось после ночи. Разорванная перина валялась в углу, а осевшие перья, словно первый снег, устилали весь пол. Изорванные книги про богатырей лежали на полу в луже вина, а иллюстрации, изрезанные и изуродованные , были прицеплены гвоздями к дубовым стенам. Разбитая посуда, расплескавшаяся по полу каша, которую мне сварили еще прошлым утром, потолстевший рыжий кот, довольно лакающий эту самую кашу. Все это было ровно таким же, как и прошлой и позапрошлой ночью. Одна из книг, верно новая, поскольку была ярче и уголки не были истерты, лежала в винной луже, открытая по середине. Расписанная чудными узорами она несла в себе новую историю:
«Однажды зимним утром богатырь Алексей под фанфары въехал на княжеский двор, везя с собой в объятиях, укутанное в тулуп, промерзшее тело. Оторопела тогда семья княжеская, не сразу признали в этой девушке княжескую дочку. Длинные черные волосы, как вороное крыло, растекались рекой по земле, тяжело волочась за их обладательницей. Покрытая синяками, ожогами и запекшейся кровью, княжна напоминала напуганное лесное животное. Одичалый взгляд метался от одного зеваки к другому, а как увидала она подле себя Алексея, что попытался ее приобнять, так и вовсе отшатнулась от него, как от огня. Шепнул он на ухо, слова какие, но от них затрясло княжну как осиновый лист.
Мирослава, укутанная заморскими шалями да платками, быстро засеменила в сторону сестры, но заприметив костяную ногу, вскрикнула и замерла на месте, боясь пошевелиться. Мимо нее прошел посидевший мужчина, чьи очи столь же глубоки и сине, как само море. Шел он уверено и замедлился лишь тогда, когда до старшей княжны было рукой подать.
—Дочка... что ж за зверь сотворил с тобой такое... все, маленькая моя, все закончилось... ты дома... все хорошо, Марья... ну же милая, поплачь, все хорошо будет...— тихо нашептывал князь, прижимая к себе рыдающую дочь. Гладила мужская рука черны ее волосы, но мог поклясться Тихомир, что в какие-то мгновение почудилось ему, что под рукой у него разлили горячее серебро. Но прошел дурман столько же быстро, как и минуло три десятка ночей.»
С момента приезда младшая княжна не отходит от меня не больше чем на три косых сажени. Однако, после первой ночной истерики, упросила Мира отца, выделить ей ближние покои. Боялась, что в слезах зашибу я ее.
Приоткрыв затекшие заплаканные глаза, смаргиваю я под ступающие слезы. Уж не помню боле, от чего плачу, но каждый миг сердце щимит от острой боли и злосчастные слезы не удержать. Не глядя на мое солнце, ближе прижимаюсь к холодной стене, устремив взгляд в никуда. Когда была маленькой, любила рассматривать бревенчатые замысловатые узоры. Так и теперь. Сдерживая новый поток слез, вожу отросшими ногтями по кольцевому срезу.
—Полно тебе страдать! Алексей уж закрыл глаза на уезд твой, с Кощеем. А поди, для счастья большего и не надо. Простил он тебя, да руки твоей у отца просит. Чего только батюшка не соглашается, не ведаю...
Слова ее, доселе бывшие лишь сторонним шумом, прошибают до холодного пота. Резко разворачиваюсь, недоуменно глядя на сестру. Похорошела Мира, румяна стала, глаза, все столь же родные, теплом и беспокойством на меня глядят.
—Опомнилась? Поди хватит уже перины продавливать? Который день ты так лежишь? И что смешно, нет вы послушайте! Днем она и словом не обмолвится, на речи не реагирует, лежит как мертвая, а ночью весь терем крики и слезы ее слышит! А сегодня, о диво дивное! Проснулась! И нет бы словечко сказать! Дорогой сестре, что еду и выпивку ей таскает, что последнее, кстати, отец запретил, а я таскаю!—младшая княжна начала браниться, задыхаясь от нахлынувших чувств, большинство и которых были досада, гнев и безмерная любовь.— Марья, а ну не отворачивайся от меня, проныра такая! Хватит выпивать, как крестьянский мужик в студеную зиму! Рассказала бы хоть, что с тобой приключилось! А то только и делаешь, что днем в потолок глядишь, а ночью пьешь и терем крушишь. Марья, я с тобой разговариваю!
Будучи раздосадованной до глубины девичьей души, Мирослава сдергивает с меня пуховое одеяло и замирает, крепко сжимая его в руке. Костяная нога до сих пор приводит сестрицу в состояние оцепенения, но теперь, с ужасом рассматривает она пожелтевшие синяки по всему телу. Не видела Мира их доселе, длинные сарафаны прикрывали то, каким явил себя Алексей.
—Что же это... Марья, скажи мне хоть слово... это Кощей тебя так пытал?. Милая, ответь же мне... Я ж за тебя дурную переживаю.
Горький ком подоспел к горлу, затрудняя дыхание. Животный страх рушится на голову, как тяжелый камень. Воспоминания опьянили с новой силой, сковав все тело. Проносится перед глазами то, как умерла Дуняша, как сгинул Микола, как пропал мой Кощей.
—Из всего что находила я в этих покоях после ночных твоих буйств, кроме поломанным сундуков да изорванных тканей, так из съестного это кувшины с медовухой и вином. Марья, дорогая, съешь хоть что-нибудь... Прошу тебя... ты только и делаешь, что пьешь.
Рухнула девушка на колени, зарыдала, прижимая к румяному лицу мое одеяло. Воем выла Мирослава, сквозь слезы приговаривала, чтоб съела я хоть что-нибудь и вновь задыхалась от нахлынувших слез. На трясущихся ногах поднялась я с кровати, медленно и неуверенно ступила по теплому полу в сторону дубового стола. Нянька Ольга уже с раннего утра принесла новую порцию горячей каши, плошку морошки, соту горного меду и дымящийся травяной чай. Чуть покашляв, привлекаю я внимание заплаканной княжны. Перестает она плакать, недоуменно смотрит на меня своими чуть по красневшими глазами, да опухшим красным носиком шмыгает. Пухлые губки начинают дрожать от наплывших чувств, когда видит младшая княжна с какими усилиями откусываю я кусочек от сочного медового сота. Стекает по ладоням липкий душистый мед, заполняет рот своей вязкой сладостью.
—Я люблю тебя, сестрица...—робко молвит Мирослава, боясь пошевелиться.
В ответ, скользнула по устам кроткая улыбка, покачнулось тело голодом и слезами изморенное, да вовремя подхватила под руки Мира. Аккуратно посадила на лавку у окна, стала нянечек звать.
Ольга, ворвалась в покои с первым зовом. Обхватывает большими грубыми руками бледное девичье лицо, похлопывает по щекам. Сбрызгивает водой, да покрикивает на Мирославу, чтобы окна отворила, воздуха больше впустила.
—Марья! Давай милая! Просыпайся, давай, солнце мое!
Я тяжело открываю глаза, плывет все вокруг, вижу очертания трех человек, да опять мутнеет.
—Ольга! Ты погляди...—с замиранием молвит Мирослава, испуганно гладя на лицо мое.—опять у нее волосы серебром искрят...
—Привыкните уже к этому, княжна. Поди не первый раз видите, а все так же отшатываетесь от Марьи-Моревны. Она же чувствует, что сторонитесь вы ее. А кому любо чувствовать себя белой вороной?—Тихо поучает нянечка младшую княжну, ласково убирая прилипшие к мокрому лбу
серебрянные локоны.
—Выйдете из комнаты. Хочу я с дочкой слово молвить.
Третий присутствующий медленно сел подле меня, в то время как Мирослава и Ольга скорехонько засеменили из разгромленных покоев.
Чего только не делал князь, чтобы разбудить дочь свою от мертвого сна. Уж и ругал он ее, пытаясь вывести ее на эмоции. Уж и развеселить пытался, из-за моря приглашал он скоморохов. Но все тщетно. Плачет по ночам княжна, на людях и лица не кажет, словно каменным становится оно, исчезает на глазах жизнь из девичьего тела. Рвется отцовское сердце, не знает как к дочери подойти. Слезы ее ранят, обезоруживают. Нелюдима стала княжна, в тереме запирается, да лишь по ночам кричит, слова днем не вымолвит...
Мужские руки кладут серебряную голову на плечо, медленно поглаживают струящиеся волосы. Аккуратно касается он губами макушки дочери, прячет скупую слезу в ее волосах.
—Доченька, милая, что ж ты с собой делаешь... хватит себя терзать... чувствует родительское сердце, что не знаем мы всего того, что воистину с тобою приключилось. Расскажи мне, доченька, что же случилось с тобой...—тихо молвит Тихомир, приподнимает лицо девичье, а оно словно неживое. Смотрит сквозь него, да губы сжимает.—Ну-ну, дочка, все хорошо будет. Никому тебя не отдам, будешь с нами в тереме жить, все маленькая моя. Терем тебе отдельный возведу, коль пожелаешь. Мужа тебе хорошего под ищу. А коль пожелаешь, то и вовсе искать его не будем. Придет время и сама ты свою судьбу решишь. Ну что ж ты молчишь, дочка? Все хорошо будет. Давай, улыбнись отцу, принарядись, сделай милость, да спустись со мной в тронный зал. Попей хоть чаю горячего, может и сил на еду останется.
Уходит князь, тихо прикрывает за собой дверь, единожды глядя на свою дочь, одарив ее мимолетной улыбкой.
Выдыхая клубы пара, поднимаю глаза к небу, смаргиваю под ступающие слезы. Больно. Это очень больно. То самое чувство, когда тебя словно терзают, сжигают изнутри. Горячим ножом делают насечки на твоих органах. Дрожащими пальцами хватаю кувшин, делаю большой глоток вина.
—Это сделал А...—тихие слова прикрываются кашлем. Тонкая струйка крови стекает по подбородку.
«Молчи роток, не клацай зубок.
Рука не поднимется, былину не спишет.
Про то что в омуте было не скажешь
Иначе жизнь твою адом покажешь.»
Шепот Алексея гудит в ушах. Слезы бессилия катятся по холодному лицу. Разбитые руки хватают те вещи, что не затронули их прошлой ночью. Рушиться отчий дом, рушится моя жизнь, превращаясь в груду разбитых вещей, смешивается с пепелом нечистых душ, что толстым слоем покрыл девичие сердце.
Звериный рык вырывается из окровавленного рта. На мгновение затихло все вокруг, заискрило золотом, а дыхание замедлилось. Сгущается горячий воздух, рябит в воздухе. Невидимые стены сжимают меня в тисках. Лопается кувшин на столе, разлетаются вдребезги глиняные кружки. Затрясся терем, скрежет слышен из вековых бревен. Лопнуло стекло в окнах, треснул резной наличник.
Прошло еще мгновение и как появилась магия, так и резко пропала из этого места. Затихло, в комнату ворвалась стужа, кружа белоснежными снежинками.
Дамское зеркало, что привезли мне из-за моря, лежало не тронутым на сундуке. Изящное, изукрашенное самоцветами да узорами не писанными, оно ловило солнечных зайчиков, впуская в опочивальню.
Разбитые пальцы обхватили ножку заморского чуда, да поймал мой взгляд серебряное отражение.
Из под рубахи проступают очертания ребер, тонкие пальцы трясутся, а лицо, словно и не мое вовсе. Осунувшееся, с темными кругами под глазами. Бушует море-океан в очах моих, вздымается грудь от тяжелого дыхания.
Вновь белеют черные волосы, паутиной обвивают терем, сдерживая в своих путах осколки посуды, обрывки бересты и осыпавшиеся сушенные лечебные травы.
—Это не я! Я в порядке! Все в порядке! Это неправда! —Заносится рука, швыряет лже-Марью на пол, разбивается она на множество крохотных осколков.—Ну же, давай... колдуй!
Сухие уста промямлили вязкие речи. Я делаю отточенное движение руки, но не искритмя воздух на кончиках пальцев. Не густеет воздух вокруг, не возводятся стены невидимые.
—Тя! Тя-тя-тя!—белоснежный комочек аккуратно выглянул из-за пуховой подушки, черными глазками перебегая из одного угла в другой, расценивая сегодняшний ущерб. Лесовичок медленно выполз из своей спасательной баррикады. Достав из угла шляпку-мухомор он бросил укоризненный взгляд в мою сторону и принялся наигранно стряхивать со своего головного убора прозрачную пыль. Белая шубка местами посерела, поскольку у меня нет сил умыться самой, а уж мыть это чудо по всем его запросам - уж слишком долго. Сначала горячей водой его помой, без мыла, что важно. После отнеси его на кухню, чтоб наелся он от души. На снег еще горячего вынеси, чтоб остудился. Как остынет, в баньку неси, чтоб подремал он на дубовых вениках. А после уж снова помой в розовой воде. Тогда довольным становится чадо тихого омута, то ли мурчит, то ли еще какие звуки издает, да только сядет он послушненько на колени, да ждет, когда его расчесывать начнут. Распушится он тогда, еще с полчаса любоваться собой будет.
—Тя-тя!— раздраженно кричит маленькая нечисть, недовольно дергая меня за рукав, разводя ладошками.
—Ну что ты. Полно. Все как и всегда, не в первой тебе видеть как рушится моя опочивальня.—ласково шепчу я, поглаживая маленький светлый хохолок, который недавно вырос на лысой головке. Чудится мне, что медленно, но обретает Лесовичок детские очертания.
—Тяяя!— кричит на меня малыш, сжимая ручки в кулачки.
Ведаю я, отчего злиться он. Редко, но бывает, что чувствую, как по венам вновь течет магия, как на эмоциях вырывается она из под моего контроля. Но как бы не хотелось, не владею я этими силами. Творят они, что хотят, да меня не слушают.
—Тяяя-тя-тяя!— теперь же, гнев сменился на горе. По мордашке стекают крупные слезы, а обладатель их, преувеличенно рушится мне на колени, словно сраженный великим горем. Но страдания те не долгие, излечить их помогает большой медовый пряник.
Только в детские ладошки попал заведомо припрятанный кусочек, как на мордочке появилась довольная улыбка. Отламывает лесное чудо половину, кладет мне на колени, удобно устраивается подле и медленно принимается за добытое угощение.
Тихий стук в дверь нарушает нашу идиллию. Входит в опочивальню нянечка, озирается вокруг, осторожно закрывает за собой дверь. Волосы ее растрепанны, платье в уголках замято. Нервничает Ольга, молчит, на меня не смотрит. Только дойдя до меня на носочках, встала нянечка на колени, да к устам палец приложила, мол, молчи.
—Полно тебе магию из себя гнать. Так и вовсе не поймешь, откуда она в тебе сейчас берется, а она того и гляди тебя проглотит. И не смотри на меня так! Думаешь, не ведаю какая она, эта магия? Бабка моя, служила у нового Кощея, с детства его она с ним. Многое мне сказывала. Марья, девочка моя, не делай ты такое лицо! Не все правда, что в книгах пишут и какая молва в людях гуляет. Бабка Евдокия многое мне рассказывала, да молчать велела. А тут приснилась мне, так я и сразу к тебе. Молвит она, что громка магия твоя, как стук сердца девичьего. Слышат ее все, кто с волшебством хоть раз встречался. Мол, пора наказ ее исполнять, да только надо б но чтоб за спиной твоей живая смерть стояла. Ох девочка моя, что ж судьба тебе написана! Ой накличешь беду, ой накличешь! Кощея найти надо б но. Слышу я как ты ночами о нем воешь. Чует сердце мое, что не он сотворил это с тобой. Чтоб черти на спине того катались, кто в княжестве нашем поселился на правах женитьбы. Слышала я, как похвалялся этот черт белобрысый о том, как из рук Кощеевых спас тебя. Да сразу поняла, что брешит он. Никогда не кинешься ты к нему на шею с мольбой спасти тебя! Ну ничего, девочка моя. Коль хочет он, чтоб волчонок играл в его клетке, по его правилам, так дай ему эту усладу. А пока будешь по его правилам играть, найдем мы с тобой тех, кто ведает как Кощея сыскать, да магию твою обуздать. Задурманим Алексея, не заметит он как вырастет волчонок в могучую волчицу и сомкнется острая пасть на его шее. Ну что же ты, девочка моя? Полно плакать! Все хорошо будет, справимся.
—Ольга, от чего не ищет меня Кощей? Почему на зов мой не откликается? Не уж то беда какая случилась...— всхлипывая молвлю я, вжимаясь в объятия няньки. Те мысли, что каждую ночь сжирали меня, теперь слетел с уст как последний осенний листок.
—Не ведаю, девочка моя. Но чувствую я, что еще что-то здесь замешано, о чем мы не ведаем. Вытри слезы, спускайся вниз, скоро должны купцы заморские приехать, с отцом твоим речи молвить. Потому, как бегают кухарки на кухне и как стучит посуда, будет хорошая попойка. Спустись, повеселись, может какие новости узнаешь. А я пока все приберу тут, да чудо твое лесное в порядок приведу. Прячешь ты его княжна от глаза людского, да только напрасно от меня его скрывать. Поганец этот давно уж зачастил ко мне захаживать, да пряники воровать. Только и вижу, как семенят из моей опочивальни ежовые лапки и за ними стелится след из пряничных крошек.