Метаморфоз: Ренегат

Мои руки замёрзли, но я ещё нет. Ветер завывает мне под ухом, кажется, плачет по мне. Я бы тоже плакал, жалел себя, да Андрей меня научил воевать до последнего. Слезами тебя омоют твои близкие. У меня нет близких. Я родился на планете, где вечно идут дожди. Слякоть и серость приняли цвет моих глаз... Или мои глаза приняли цвет серости. Уже без понятия.

Он был моим единственным родным. Но его забрала Империя. И как ни странно, Империя же мне подарила его вновь, только... другого. Злого, вредного, порой с кулаками на меня кидается, но до чего же удивительный. Андрей Красс, восемьсот сорок второй... Он из тех, кто построит новую Вселенную на своих костях. Он герой, за спиной которого сотни могил. И я готов тоже быть всего лишь очередным трупом в его списке, лишь бы уберечь его...

Он отправил меня по просьбе Исаии в самые безопасные военные точки. Козёл. Там было тепло, здесь я замерзаю заживо. И как-то плевать. Мне нужно его увидеть. Он бежит от меня... Я пытаюсь понять, зачем и почему... Он был тогда так напуган в палате. Его глаза залились страхом. Чего ты боишься, храбрый Андрей? У тебя даже имя значит «храбрый». Герой хренов.

Все эти рассуждения я озвучиваю только чтобы не отключиться... Я прошёл где-то добрые несколько километров в непроглядной пустоши Сириуса, ибо попал сюда не самым легальным путём. Проник в имперский отряд, прикинулся своим, как я это когда-то очень давно провернул и с самим Крассом, а потом всех расстрелял и немного не справился с управлением вертолёта. И он такой вжу-у-у-у-х, а я такой: «Вот бля-я-я-ять», и вот я здесь.

Кажется, пальцы примёрзли к винтовке. Жалеть себя буду потом.

Андрюха себя никогда не жалеет – всё куда-то рвётся, всё чем-то без конца дорожит, вот только не собой... Я впервые встречаю горделивого самодура с таким убийственным, просто ураганным чувством долга. Мне хочется быть рядом с ним, поэтому продолжаю без конца шагать по сугробам.

И вот уже виднеется военная база повстанцев.

И вот уже я стою весь в снегу на пороге штаба. Передо мной один из главнокомандующих Сириуса. Мне пришлось объясниться ему, кто я, зачем припёрся, и чтобы точно не показаться бесполезным безумцем принёс электронные имперские носители с вертолёта, который я неудачно посадил... В любом случае, данные нескольких укрепрайонов Империи я выдал, можно смело вешать медальку.

И вот меня отогрели, даже дали похлёбку. Не особо хочу есть. Мне б Андрея увидеть.

Замечаю, как блондин, на голову выше меня, нервно потирает стёкла очков и встревоженно что-то говорит заведующему снаряжением повстанцев. Я бы не обратил внимания, вот только красавчик упомянул имя моего Андрея.

Сразу отправился к ним, прихватил с собой горячую тарелку – я прекрасно знаю, что еда здесь в дефиците.

Они так глупо на меня уставились. Что, змей в тундре никогда не видели? Я тоже, чуть не замёрз нахрен.

– Товарищи, не Андрея Красса обсуждаете?

Я натянул свою эту...как Красс часто говорит: «дебильную улыбочку», и внимательно изучал их лица. Блондин чем-то встревожен, заведующий скорее удивлён. Что там опять Дюха натворил?

Добрый великан в очках заговорил:

– А Вы кто?

– Его любимый многострадальный друг. По его жо...душу пришёл, не подскажете, где мне его найти?

Он заулыбался.

– Макс Тафт, случаем?

– Он самый.

И откуда меня все знают? Я вроде снайпер, разведчик, не особо должен светиться ...

– Андрей про тебя говорил.

Теперь шире улыбнулся я, но почему-то мой собеседник, наоборот, погрустнел.

– Всё-таки скучает!.. – воскликнул я.

Великан ещё сильнее поник, нервно потирая очки дальше.

– Он мне про тебя рассказал, чтобы я не подпускал к нему...

Да ты серьёзно, Дюх?! Может, ещё всем начнёшь раздавать майки с принтом: «Без Макса»?!

Я с тупой миной уставился на этого добренького мужика и, кажется, с моего лица медленно сползала улыбка.

– Дружище, – я протянул ему свою горячую похлёбку, – мне очень на...

– Андрей отправляется в очень опасное место, я был послан сюда добыть ему экипировку, могу дать тебе такую же, как раз твоего лица не будет видно.

Он, Канопус возьми, меня покорил. Лучший мужик за всю мою жизнь. Я бы, честно, ему сейчас бы не только похлёбку бы отдал, но и расцеловал бы, да не поймут.

Так я оказался у стен заброшенной военной больницы. Андрей называет меня по позывному: «Пирог», вот не надо смеяться, это первое, что пришло мне в голову, когда он спросил, как называть. Он мне постоянно пёк пироги, пока жили в моей квартире. Кажется, я всё-таки зря не поел.

Красс шёл впереди. Меня не пугали слухи о местных диких обитателей подвалов, меня не пугали возможные обвалы, и радиацию я готов прямо глотать ртом, чтобы идти позади Андрея и брать на себя ответственность за его тыл.

Мы шли довольно долго. На пути встречались только громадные грызуны, которые бросались на наши ноги, но не могли прогрызть бронированный костюм из органического соединения. Не разбираюсь в этом, в общем, костюмы надёжные. Андрей со мной не разговаривал, только отдавал приказы жестами и двигался вперёд. Он был осторожен.

Подвал был весь в плесени, росли громадные грибы. Наших фильтров в противогазах хватит на несколько часов, так что галлюцинации должны обойти нас стороной.

Тьма пробирала до дрожи. Мы шли с ночным зрением в масках, но от этого почерневшие от плесени стены выглядели жутко.

Андрей штык-ножом на винтовке быстро расправлялся с грызунами, я только добивал ботинком, если кто продолжал шевелиться и огрызаться. Тоже мне, враги. В их писклявом рычании я замечал, или мне уже чудилось, предупреждение. Они прямо-таки кричали нам: не идите дальше, дальше – смерть.

– Пирог, – я чуть вздрогнул от его хриплого голоса в рации, – ты как себя чувствуешь?

– Порядок, сами как, подполковник?

– Если станет плохо, не молчи. Империя придумала новую технологию: ставят лампочки, излучающие такую частоту, что крыша едет, становится дурно.

– Полагаете, в этом бесполезном подвале могли оставить такие дорогостоящие оборудования?

Андрей резко развернулся ко мне, и я слегка припугнулся, ибо он оказался очень ко мне близко и смотрел прямо в мои глаза через защитные маски.

– Ты знаешь, где я служил?..

Да-да, я в курсе, что ты бравый подполковник Империи и занимался поимкой революционеров.

– Нет.

Хватит смотреть мне в глаза.

– На планете Сириус с командой учёных мы ставили военные эксперименты над мятежниками. Никто не выжил. В стенах похожих катакомб имперские войска практиковали новые оружия массового поражения.

– Отстой.

– Да, отстой. Так что следи за своим состоянием и мне докладывай любую мелочь, понял?

Я активно закивал и нервно поправил шлем, лишь бы он уже перестал на меня смотреть. За стеклом маски хорошо были видны мои глаза, и я боялся себя выдать. Мне хотелось оставаться его тенью, нейтральным, чтобы он больше меня не отвергал...

К счастью, он особо не всматривался: развернулся и снова продолжил со мной нелёгкий путь.

Я сверялся с картой больницы. Но всё как всегда пошло не по плану.

Мы прошли бесконечные узкие коридоры и вышли в огромное складское помещение. На полу, как в ужастиках, лежал повстанец, судя по нашивке на его куртке, и странно корчился, хватался за голову и бубнил на сириуском языке. Я этот язык не знал, а вот Красс вслушивался, подходя к нему ближе и не снимая его с прицела винтовки. Незнакомец был бледен, его глаза ползли вверх и он ни на минуту не затыкался, что-то бормоча.

Меня нельзя назвать моралистом, но сейчас я жёстко напрягся, так как мой Красс обычно кидается спасать всех и вся, а сейчас хладнокровно приближается к цели и нервно потирает пальцем курок. Значит, страдалец представляет для нас опасность? Не успел я это озвучить, как подполковник выстрелил прямо в висок солдату.

Вспышка выстрела пронзила тьму помещения резким светом, а затем вновь всё померкло. Андрей завис на несколько секунд, пока я сам затревожился не на шутку и подбежал к нему ближе, схватив несильно за плечо. Мне нужно было удостовериться, что он понимал, чего натворил. Его голос как всегда слегка меня сводил с ума, раздавшись в рации:

– Лампочка. Тут где-то лампочка.

– Секретное оружие Империи, подполковник?

– Да. Сейчас же нужно её найти!

Андрей рывком сорвался с места и стал светить фонарём по всем стенам. Он закружился почти как умалишённый. И я последовал его примеру: если сходить с ума, то вместе.

Красс резво носился между полок склада, рылся в каждом вонючем углу с плесенью. А я старался меньше совершать ненужных движений и искать без суматохи, медленно водя фонариком по стенам. Ничего. Никаких лампочек, ничего похожего на оружие Империи.

– Подполковник, Вы уверены?..

Я не успел договорить, как его лицо оказалось прямо у моего плеча. Я чуть не завизжал! С каких пор он так тихо ходит...

– Он шептал на сириуском языке, что хочет зарезать Империю и что проклинает весь человеческий род.

– Может, мужик просто сильно зол...

В таком случае у Исаии над головой вечно висит такая лампочка.

– Он описывал в жутких подробностях, как хочет сдирать кожу с солдат Империи, как хочет живьём съесть их печень.

– Может, мы просто пойдём дальше? Чем больше мы тут остаёмся, тем больше шансов начать с Вами обсуждать искусство приготовления людей.

Красс нервно дёрнул глазом. Что-то его тревожило.

– Они работают на огромных расстояниях.

– Тогда с чего взяли, что именно здесь эта лампочка? Давайте пройдёмся вперёд, поглядим...

Андрей, я пообещал тебе сохранять хладнокровие и трезвость мыслей, я не подведу, я здесь, чтобы успокаивать тебя, оберегать... Ты сейчас опять напуган.

Он нервно потирает ствол винтовки, глазами бегает по помещению и всё судорожно ищет лампочку. Не могу смотреть на то, как ему страшно. Надо что-то делать.

Я шагнул к нему, Красс не обратил на меня никакого внимания – продолжил размышлять. Мне все говорили, что я придумал себе образ ранимого Андрея, ведь никто его таким не видел. Если бы тут сейчас стоял другой солдат вместо меня, он бы не заметил ни паники в глазах Красса, ни его нервозность, ни его постоянную привычку теребить винтовку при стрессе.

Я всё замечаю в нём. Знаю о нём всё. От меня не ускользнёт ни одна его эмоция, ни один его жест...

– С одной стороны это хороший знак, Пирог, – он сказал с улыбкой, я её слышу в его голосе, но ещё слышу надломленность, – если имперские оставили тут такое оружие, то кристаллы точно где-то здесь есть. Да, пойдём дальше, может, действительно лампочка будет впереди...

Конечно, мысль он не закончил... Если лампочка не окажется впереди, мы с ним тут погибнем. Я сначала засомневался в том, что у Красса не развилась паранойя, пока сам не стал замечать, что в голову лезут навязчивые мысли.

Мне хотелось сорвать с себя противогаз, насладиться удивлением Андрея, чтобы потом всё ему высказать и хорошенько начистить ему рожу.

Мы шли всё дальше и дальше, а я всё больше понимал, что хочу крови. Меня стала бесить собственная нежность и терпеливость к Крассу, хотелось натворить страшные вещи...

Я иду сзади и рассматриваю его спину. Рисую в голове, как сейчас спокойно могу выстрелить прямо между лопаток и наблюдать, как он падает на грудь, стараясь в ужасе заглянуть мне в глаза, и попытается перерезать мне глотку одним взглядом. Я представляю до мельчайших подробностей, как медленно с его губ стекает кровь, он задыхается, розовая пенка струится вниз по шее. Лёгкие тонут в крови, и он умирает в мучениях.

Андрей вдруг остановился. Я тоже, слегка испугавшись, а вдруг он каким-то образом прочитал мои мысли?..

Развернулся ко мне. Его сердитый вид меня напряг. Если мы сейчас вдвоём едем тут потихоньку крышей, то каков шанс, что этот вечно бешеный мужик не представляет мою смерть точно так же, как и я его?

– Кажется, я попал под влияние этой лампочки, – он только что признался первым в нашем молчаливом безумии, вот только его дальнейшие слова меня сбили с ног, – у меня в голове крутится мой лучший друг. Я ему жизнью обязан, а я его предал.

Я тупо встал, как вскопанный, и пялился на него, как на ядерный гриб.

– Вы его хотите убить?

Красс на меня странно посмотрел.

– Нет, вообще нет. Я плакать хочу. Люблю его, а сам предал. Помнишь, я резко заговорил про эти лампочки, когда мы ещё были на верхних этажах подвала?.. Так ещё с того момента он из головы стал не вылезать.

Андрей как-то странно зашатался и стал тяжелее дышать в противогазе. Ему явно хотелось его снять, что он и сделал.

Я точно схожу с ума. Мой Красс весь дрожал, облокотился спиной на плесневую стену и со слезами продолжил:

– Найди Макса Тафта, передай ему, что меня не должно существовать, я всего лишь копия, мне нет места в его жизни, я должен был спасти родину, но даже его уберечь не могу.

Этот безумец снял винтовку с предохранителя и направил её себе под челюсть. Всё происходило так быстро, что ещё немного, и я бы не успел!

Я тут же сорвался с места и смог увести его руку, отчего винтовка выстрелила в стену. Он с кошмаром на меня уставился, словно я только что совершил самое большое злодеяние. Больше всего на свете меня кошмарит в Андрее то, что он принимает решения очень быстро. Какой нормальный здравомыслящий человек так скоропостижно примет решение о самоубийстве? Только Красс способен нажать на курок, не раздумывая. Впрочем, иногда я вообще сомневаюсь в его когнитивных способностях.

Голова гудит. Я сам еле соображаю. Прижал его к стене, не давая рыпаться. После его признания мне не хотелось его убить, но жестокость продолжала бурлить в моей крови. Я ощущал каждой клеточкой тела, как меня заполняет, словно плесенью, новая идея.

Андрей стал сопротивляться, надломленным голосом рыча:

– Ты не понимаешь, я должен умереть. Ноктюрн меня ненавидит, я – зло! Макс меня ненавидит, ведь меня не должно было быть. Должен был быть он... Настоящий Андрей Красс. Меня не жалко, я расходный материал. Пусти, кому сказал!

Я его не слушал. Точнее, я улавливал каждое его слово и хотел было бы с ним по душам поговорить, объяснить ему уже, наконец, что я считаю его отдельной личностью, что он не восемьсот сорок второй, а первый. Первый такой. И других вторых не будет. Вот только я сейчас был сам не свой.

Нормальный я скорее бы надел ему обратно противогаз и надавал пощёчин, чтобы он очнулся, но неадекватный я, так скажем «под лампочкой», ударил его со всей силы кулаком, развернул к стене и точным ударом колена по руке заставил уронить винтовку.

Я прижал его щекой прямо в эту плесень и содрогался от желаний. Скажу прямо, я хотел его. Это безумное чувство натворить зла просто меня изводило! Сначала убить – было верхом моих мечтаний, но когда он так чувственно отозвался обо мне... Я захотел любви, но проклятая чума внутри меня пожирала мой мозг. Это был вроде я, но не до конца.

Пока я трогал его тело, ссылаясь на то, что обыскиваю его на предмет колющих-режущих предметов, он продолжал без конца говорить, а я продолжал без конца им восхищаться и желать.

– Он постоянно обо мне заботился, а я терялся! Не знал, как правильно проявить ответную заботу, потому что чувствовал, что чем больше с ним я добр, тем больше у меня желание сбежать от этой войны! Запоминай, каждое моё слово и передай их моему другу, слышишь?!

Этот дурак даже не замечал, как я уже выкинул с его ремешков все ножи и просто прижался к нему сзади, грубо обняв. А он вроде сопротивлялся, но я сдавил его запястья и со всей силой прижимал к его груди, не давая рыпаться. Стой, мразь, со мной в этой тьме и слушай наше дыхание. Слышишь, Андрюш? Мы дышим.

Я медленно снял противогаз, но он не видел моего лица. Он только заметил, как я его кинул на пол.

– Пирог, ты чего творишь?! Я приказываю тебе выжить, ты должен передать мои слова! А меня оставь, оставь, пожалуйста!

– Я слушаю, подполковник, говорите, я всё передам, – я уткнулся лицом в его макушку. Чёрные жёсткие волосы Андрея пахли пеплом, зимой и смертью. Он злобно рычал, извивался, пытался ударить меня ботинком, но и это я предусмотрел – зажал одну его ногу в области подколенной чашечки своим коленом, а вторая мне была не помеха. Я с пламенной нежностью и ненавистью обнимал его, нарочно прижимая к плесени, чтобы он нюхал, как смердит его высокомерие, его идея героя. Ты не герой, Андрей, ты всего лишь безумный мой идол.

Я перевёл дыхание, прижался к нему ещё крепче и почувствовал, как без противогаза меня выворачивает изнутри. Тут пахло гнилью, плесенью. Так пахнет мой Андрей. Мой злой и вечно воюющий. Я убью тебя, и твоё тело будут украшать сотни цветов, которые будут благоухать и защищать этот мир от твоего зловония. Ты пахнешь чумой, революцией, силой. Ты пахнешь так, словно огромное пастбище животных расстреляли и оставили гнить на солнце. Ты пахнешь, а я, помешанный, слушаю твой запах.

Андрей тем временем странно затих. Он перестал оказывать сопротивление, обмяк в моих объятиях и, кажется, плакал.

Странная эта «лампочка». Безумный сильный мужчина из-за неё сделался плаксой, а я, холодный и безразличный, вдруг захотел орать и всё метать. Вот только в отличие от Андрея я сдерживался. Целовал его макушку. Это не как тогда.

В моей квартире он был чист, забавно одет в фартук, пахло от него мёдом и кондитерскими изделиями, ведь он постоянно насиловал мою кухню своим домохозяйством. А я хотел его целовать, вот только не смел. Легко его любить, когда он с тобой ласков, дружит и подпускает к себе. Попробуйте его любить настоящим. Настоящий он весь в грязи, с винтовкой и горящими глазами. Настоящий он пойдёт по головам. Настоящий он пахнет не мёдом, а дохлыми пчёлами. Я готов их жрать, не запивая, и думать, что мёд всего лишь вкус, а эти хрустящие в зубах крылышки и лапки – самая большая сладость.

Я люблю тебя, безумец.

– Я люблю своего друга! И в этом вся проблема! Объясни ему это, объясни, пожалуйста! Он моя семья. Моя родина. Я к нему вернуться хочу. Ты знаешь, как много раз я думал всё бросить?! Во мне в такие моменты говорит Ноктюрн. Нет-нет-нет-нет, слышишь?! Скажи Ноктюрну, чтобы он заткнулся уже в моей голове! Я сердце себе выжгу, я никого не буду любить, мне нужно остановить Империю!

– Остановите, подполковник, – сухо проговорил я, чувствуя, как с каждой секундой всё дурнее и дурнее. Снимать противогаз была хреновой идеей. Меня мутило. Но я продолжал мёртвой хваткой прижимать его к стене.

– Я хочу умереть...

– Умрёте, подполковник.

– Отдай мне винтовку.

– Вы тогда не остановите Империю.

– Так ты же разрешил умереть...

– Тебе нужно моё разрешение? Какая честь. Ты умрёшь, но не сегодня.

И я из оставшихся сил точным ударом остановил ему на время пульс на сонной артерии, отчего солдат рухнул окончательно.

Спокойно, Дюх, я тебя вытащу отсюда. Не бойся, я справлюсь. Пускай в мою голову лезут мысли убить тебя, а порой и не только убить... Я всё равно не дам тебе сдохнуть.

Наконец-то я понял, почему он меня испугался в больнице. Я понял, почему он меня ударил. Мне стало так хорошо. Я с больной улыбкой, подобно шелкопряду, грубо держал его за шиворот и волочил по земле, пока в другой руке держал винтовку и покачивался из стороны в сторону.

Он действительно тянется ко мне так же, как и я к нему. Я смиренно это принял, а дурак-Красс всё сопротивляется.

Мне чудились руки, выползающие сквозь кирпичи этих шатких стен, они тянулись к Андрею, шептали, что непременно его у меня заберут. Я тёр глаза рукавом, судорожно сжимая в руках винтовку. Андрей без сознания своей задницей вытирал полы, а я всё волочил его за собой и рычал на эти руки: «Пошли вон от него!»

Я понимал, что мозг сжирает инопланетная плесень, но мой чердак уже был без крыши из-за лампочек, потому принялся палить винтовкой по стенам, пытаясь застрелить эти руки. На время помогало, но они появлялись вновь и всё усерднее вопили мне, что я никогда не получу Андрея, никогда не сделаю его счастливым... Они правы. Неспроста мой Красс пахнет смертью, она обязательно его у меня заберёт. Но не сегодня, твою мать!

Я шёл обратно на склад. Может, крышей я ехал, но старательно пытался за ней угнаться, ибо среди суматохи собственных мыслей, я проанализировал, где могла быть эта зловещая лампочка, и понял. Мы проверели весь склад, но не проверили сам труп. Может, повстанец эту лампочку держал в руках, может, он не успел её уничтожить, сойдя с ума? Наверное, чем ближе к ней, тем больше плавится голова.

Моя не просто плавилась. Я уже, кажется, бредил. Я слышал отовсюду крики, вопли, мне казалось, что сыпется штукатурка и над моей головой где-то на земле идёт война. Этого не могло быть, я это понимал, мне просто страшно. Мозг рисует парад безумия, а мою воспалённую голову целует одна отрезвляющая мысль: «Твой Андрей без тебя погибнет». Столько раз я его выручал, не сосчитать. И пусть он не всегда был мне благодарен, я знал только одно – моя преданность вознаграждена тем, что он жив.

Я молча стрелял по стенам, пока не кончились патроны. Пёрся, как осёл, дальше с пустым магазином, и видел в конце коридора необъятную тьму склада – где-то там лежал труп.

– Дюх, я хочу пирог.

Это всё, что я смог внятно проговорить, пока от радиации, которой я нещадно дышал, у меня по губам потекла кровь. Не знаю, может, у меня уже точно всё было не в порядке с головой, но я чётко услышал Андреевский голос:

– С яблоками, Макс?

Мои ноги уже подкашивались.

– Да.

Я чуть не навернулся об дверной порог, но смог устоять и поплести дальше, кинув винтовку. Я слабел. Мозг отключался, мысли убить и быть убитым становились слаще глотка воздуха. Я никогда не хотел смерти, но лампочки в моей голове мигали неспокойной идеей уничтожить себя.

На полу всё так же посередине валялся труп. Я всё-таки грохнулся и уже на коленях пополз к нему, но не отпускал Андрея, волоча за собой.

Мне казалось, если хоть на миг отпущу его шершавую ладонь, то потеряю рассудок и задушу его, а потом убьюсь сам.

Становилось всё хуже и хуже. Я дополз до трупа. Перевернул его на спину. У него в зажатых и окостеневших руках притаилась эта крохотная лампочка, мерцающая красным огоньком. Красиво. Надо убить Андрея.

Я сначала потянулся к лампочке, но не хватало сил разжать его пальцы, потому потянулся за ножом, чтобы прямо через руку проткнуть механизм, но замер с клинком в руках, чувствуя, что я сейчас порежу глотку своему другу.

Посмотрел на него. Красивый. Лучше любой лампочки. И я вырубился.