Гнилое сердце Бога

Все началось с трещины. Не в стене, нет. В воздухе. С едва слышного звона, который остался в ушах после того, как мамина фарфоровая тарелка, подаренная ее вечно всем недовольной тетей Марфой, разлетелась на тысячу острых осколков о стену рядом с моей головой. Тарелка имела ценность лишь по тому, что была единственной ценностью в доме, среди пивных бутылок и окурков в луже засохшей мочи.

Я стоял, вжавшись в косяк двери, и не мог пошевелиться. В горле стоял ком, горячий и колючий, а в глазах плавало бледное, искаженное гримасой гнева лицо Отчима. Воздух был густым от запаха дешевого коньяка и чего-то кислого, животного – запаха его ярости.

– Будешь еще мне хамить, щенок? – его голос был не громким, а каким-то спрессованным, тяжелым, как свинцовая плита. – Будешь рассказывать, что я должен делать в своем собственном доме?

Я не хамил. Я сказал, что не пойду с ним на его корпоративную рыбалку. Что у меня свои планы. Это была правда. План был один – спрятаться в своей комнате и переждать, пока эта туча разрядится где-нибудь в другом месте. Но для него это было хамство. Неповиновение. Вызов его авторитету, который был зыбким, как болото, и потому таким яростно охраняемым.

Мама влетела на кухню, как ошалелая птица, задев крылом дверцу шкафа.

– Что случилось? Ой, боже мой, тарелка!

Она металась между нами, не зная, к кому броситься первому – к осколкам своей единственной драгоценности или ко мне, живому доказательству ее не идеальности.

– Он сам нарвался, – бросил Отчим и отвернулся к раковине, набирая стакан воды. Инцидент был исчерпан. Для него.

Мама схватила меня за рукав, ее пальцы впились в мою кожу.

– Ну что ты опять натворил? Ну что ты делаешь с нами? – в ее голосе не было злости. Только усталое, привычное отчаяние. И это было в тысячу раз хуже.

Я попытался вытащить из себя хоть что-то. Хоть звук.

– Он... он кинул в меня...

– Не придумывай! – ее шепот был резким, как удар хлыста. – Он устал. У него стресс. Ты же должен понимать. Он же тебя содержит, одевает, кормит. А ты... только и делаешь, что провоцируешь.

Она отпустила мою руку и бросилась к швабре и совку, зачищая поле боя, стирая доказательства. Я смотрел, как она сметает осколки фарфора, которые минуту назад летели в меня, и чувствовал, как что-то ломается внутри. Небольшая, но важная косточка, на которой держалось мое восприятие мира.

Позже, когда он захрапел в гостиной перед телевизором, а мама мыла посуду, я подошел к ней.

– Мам, он же мог попасть. Он же мог меня убить.

Она не обернулась. Только плечи ее напряглись.

– Не драматизируй. Он просто не рассчитал силу. Он же не хотел. И вообще, – она, наконец, повернулась, и на ее лице была та самая маска усталой покорности, которую я ненавидел больше его оскала, – ты же мужчина. Будь умнее. Не лезь под горячую руку. Просто извинись в следующий раз, и все обойдется.

Извиниться. За то, что в меня кинули тарелкой.

В тот вечер я впервые подумал: а что, если это со мной что-то не так? Что если я действительно все преувеличиваю? Может, он и правда «просто не рассчитал»? Может, это я, с моими «планами» и своим мнением, – проблема?

Это была первая, самая маленькая лазейка. Червоточина. Через нее и проникла ложь.

Вторая лазейка звалась отец Михаил. Он был настоятелем местной церкви, куда мама стала водить меня после того, как «инциденты» участились. Она думала, что это исправит меня. Сделает смиреннее. Покорнее.

Я зашел в крошечную свечную лавку, где пахло воском и ладаном. Отец Михаил, дородный, с окладистой бородой и очень усталыми глазами, пересчитывал кассу.

– Здравствуй, чадо, – сказал он, не глядя на меня. – Что тебя привело?

Я не знал, с чего начать. Слова застревали в горле, спутанные, жалкие.

– Батюшка... а что делать, если... если тебе страшно дома? Если тебя... обижают?

Он, наконец, поднял на меня глаза. В них не было ни сочувствия, ни осуждения. Была профессиональная, отстраненная вежливость.

– Обижают? Родители наказывают? – он усмехнулся. – Это не обида, чадо. Это воспитание. Воспитание – дело болезненное. «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его». Притчи.

– Но он не воспитывает! Он бьет! – вырвалось у меня, и я тут же сжался, ожидая, что он сейчас набросится на меня с криком о почтении к старшим.

Но он лишь вздохнул, как уставший учитель перед нерадивым учеником.

– Сынок, – сказал он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то человеческого, но это было не сострадание, а легкое раздражение. – Не употребляй таких громких слов. «Бьет». Родитель имеет право на строгость. Может, ты сам что-то делаешь не так? Провоцируешь? Молись за него. Молись за своего отца, проси у Бога смирения и понимания. Грех осуждения – страшный грех. Ты должен почитать родителей, а не жаловаться на них.

Он повернулся ко мне спиной, демонстративно перекладывая пачки свечей. Разговор был окончен. Я стоял, чувствуя себя униженным, виноватым, грязным. Он не услышал меня. Он увидел лишь очередного избалованного подростка, который оговаривает своих бедных родителей. Его крест, который он на себе носил, был для него щитом. Он прикрылся им от моей боли, от моего крика, как прикрываются от непогоды.

Я вышел на улицу, и солнце казалось мне каким-то поддельным, слишком ярким для того мира, в котором я только что побывал. Мир, где правда – это грех, а ложь во спасение – добродетель.

Третья лазейка была тетя Люда, подруга матери. Она приходила к нам на чаи с безвкусными тортами из супермаркета и говорила, говорила без остановки. О политике, о соседях, о том, какая нынче молодежь неблагодарная.

Как-то раз она застала меня в прихожей. У меня был свежий синяк под глазом – на этот раз «несчастный случай» с дверью машины, которую он «нечаянно» открыл прямо мне в лицо.

Тетя Люда ахнула, прикрыв рот накрашенными губами.

– Ой, Сереженька, что это с тобой?

До ее глаз донесся гул из гостиной – голос Отчима, который орал на маму за пересоленный суп.

Я, глупец, подумал, что вот он, шанс. Взрослый человек. Со стороны. Она же должна увидеть!

– Это он, – прошептал я, кивая в сторону гостиной. – Он ударил меня дверью. Потому что я не так поставил сумку.

Лицо тети Люды стало маской ужаса. Но не из-за моего синяка. Из-за моих слов.

–Сережа! – она отшатнулась от меня, как от прокаженного. – Да как ты можешь такое говорить! Да он же святой человек! Он на тебя жизнь положил! Ты совсем совесть потерял? Такие слова – смертный грех! Бог тебя накажет за такое! Вот увидишь, накажет!

Она почти бегом прошла в гостиную, и через секунду я услышал ее заливистый, фальшивый смех и слова: «А этот-то наш вырос, уже и в драки лезет, наверное! Мальчишки!»

Я остался стоять в прихожей, глядя на свое отражение в зеркале. На синяк. На испуганные глаза. И мысли путались, накладываясь одна на другую. «Грех... накажет Бог... провоцируешь... святой человек...»

А что, если они правы? Все они? Что если это я – грешник? Я – источник зла? Я своим неповиновением, своим существованием, своей правдой, которая для всех выглядит ложью, провоцирую его? И Бог меня за это наказывает через его руки?

Мысль была чудовищной. И оттого такой соблазнительной. Потому что если это так, то выход есть. Мне нужно просто измениться. Стать другим. Послушным. Удобным. Перестать быть собой.

И я попытался. Я старался изо всех сил. Я предугадывал его желания, молчал, когда надо, говорил, когда ждали моего ответа. Я стал идеальным актером в спектакле собственной жизни. И на какое-то время стало легче. «Инциденты» почти прекратились. Мама сияла. Тетя Люда говорила: «Ну вот, повзрослел мальчик, умнее стал». Я ловил их одобряющие взгляды и чувствовал... пустоту. Как будто я выковыривал из себя живую, кровоточащую плоть правды и заменил ее ватой лжи.

Но однажды он сорвался. Сорвался на пустом месте. Из-за проигранного футбольного матча по телевизору. Он влетел ко мне в комнату и начал орать. Я не реагировал. Стоял, опустив голову, как и положено «смирному». Но его это не остановило. Наоборот, разозлило еще больше. Мое молчание было для него новым вызовом.

Он ударил меня. Не тарелкой, не дверью. Кулаком. По лицу.

Я упал. Боль была оглушительной, яркой, настоящей. А в голове стучало: «Провоцирую. Я провоцирую. Это я виноват. Я не так стоял. Не так молчал. Не так дышал».

На следующий день мама отвела меня в травм пункт. Сломанный нос. Врач, уставший мужчина с синяками под глазами, мельком взглянул на меня, на маму, которая лепетала что-то о том, что я упал с велосипеда.

– С велосипеда? – переспросил он, и в его глазах мелькнуло что-то понимающее. Но он лишь вздохнул и стал накладывать гипс. Он был четвертой лазейкой. И он тоже промолчал. Ему было просто скучно разбираться.

И тогда мой мир окончательно раскололся. Возникла теория. Сначала как шутка, как горькая, саркастическая мысль для самоутешения: «А что, если всего этого нет? Что если это все мне снится?»

Но мысль застряла. Пустила корни. Начала обрастать «доказательствами».

Доказательство первое: несоответствие. В мире, который мне показывали по телевизору, в книгах, которые я читал, такое не происходило. Родители любили детей. Полиция защищала. Священники проповедовали добро. Люди были добры. А раз вокруг меня все было иначе, значит..., это происходило не с ними. Это происходило со мной. В моей голове.

Доказательство второе: сон. Я часто просыпался среди ночи от собственного крика. От кошмаров. А что, если это не кошмары? Что если это вспышки реальности? А то, что днем – и есть сон? Долгий, затяжной, болезненный сон сумасшедшего?

Доказательство третье: боль. Она была слишком яркой, слишком гротескной. Разве может настоящая боль быть такой всепоглощающей? Такой... литературной? Может, это просто мое воображение, моя больная фантазия дорисовывает ее, усиливает?

Я начал искать подтверждения. Пристально вглядываться в мир вокруг. И находил их.

Вот продавец в магазине улыбается мне. Но уголки его губ подрагивают. Он устал. Он ненавидит свою работу. Его улыбка – фальшивка. Значит, и весь мир вокруг – фальшивка.

Вот две девушки громко смеются. Но в их глазах пустота. Они смеются, потому что так надо. Потому что все смеются. Их смех – программа. Значит, и все вокруг – программа.

А что я? Я – сбой в программе. Глюк. Вирус. Мой мозг, не справляясь с реальной, непереносимой болью, создал себе другую реальность. Черную, мрачную, болезненную. Потому что так проще. Потому что если это все сон, то можно проснуться. Или, на худой конец, сойти с ума окончательно и перестать чувствовать.

Я вспоминал моменты. Те самые «инциденты». Они были такими размытыми. Как будто я смотрел на них сквозь толстое, мутное стекло. Я помнил боль, но не помнил деталей. А что, если их и не было? Что если я, больной, сижу в палате и брежу? А мама, отчим, тетя Люда, отец Михаил – это всего лишь порождения моего больного сознания? Архетипы. Мать, которая не защищает. Тиран. Лицемерная подруга. Равнодушный священник.

Это было гениально. И ужасно.

Я стал одержим этой идеей. Она стала моим спасательным кругом. Я цеплялся за нее все крепче.

Я начал провоцировать его сознательно. Не чтобы доказать себе, что он реален. А чтобы доказать, что его НЕТ.

Я грубил. Отказывался выполнять просьбы. Смотрел на него в упор, с вызовом.

И он... реагировал. Как запрограммированный. Орал. Бросался. Однажды схватил за горло.

Я задыхался, глядя в его бешеные глаза, и внутри меня ликовал: «Да! Да! Это нереально! Так не бывает! Это слишком похоже на плохой триллер! Это галлюцинация!»

Я падал на пол, чувствуя вкус крови во рту, и мысленно повторял: «Проснись. Проснись. Проснись сейчас же. Ты спишь. Это кошмар».

Но я не просыпался. Просто приходила мама с ледяным компрессом и словами: «Ну, зачем ты его злишь? Я же просила».

Ее слова были частью кошмара. Ее лицо, искаженное беспокойством, было самым страшным доказательством моей теории. Настоящая мать не могла бы так поступать. Значит, это ненастоящая. Значит, и мира нет.

Я почти перестал выходить из дома. Зачем? Мир снаружи был такой же бутафорский, ненастоящий. Люди-манекены с нарисованными улыбками. Они говорили заученные фразы. Их беспокоили какие-то деньги, работы, отношения – но это все было игрой, симуляцией. Никто по-настоящему не чувствовал. Никто не страдал так, как страдал я. Потому что я был единственным настоящим в этом сне. Единственным, кто был болен.

Я искал изъяны. Трещины в реальности. Вот часы на кухне иногда отстают. Вот вода из крана течет то чуть горячее, то чуть холоднее, без причины. Вот я четко помню, что положил книгу на полку, а она оказывается на столе. Глюки. Сбои в матрице. Моя больная психика не справлялась с рендерингом этого сложного мира.

Я почти убедил себя. Почти.

Но оставалось одно – боль. Та самая, физическая, острая, унизительная боль. Она была слишком яркой. Слишком материальной. Она не давала мне окончательно уйти в спасительное безумие.

И тогда случился последний акт. Последнее, что окончательно загнало меня в ловушку восьмого круга.

Я попытался убежать. Решил, что если это сон, то я могу просто уйти из него. Уйти из этого дома.

Я дождался ночи. Они спали. Я взял старый рюкзак, сунул туда немного еды, деньги, которые копил тайком. Открыл входную дверь – она скрипнула, как по заказу, в идеальном триллере. Я замер. Ничего. Значит, так и было задумано. Сценарий допускал побег.

Я вышел на улицу. Была промозглая, дождливая ночь. Фонари отбрасывали на асфальт длинные, рваные тени. Город спал. Было тихо. Слишком тихо. Как в музее после закрытия.

Я шел, куда глаза глядят. Целый час. Два. Ноги промокли, замерзли. Я заблудился в незнакомом районе. И понял, что мне некуда идти. Не к кому. Все мои «друзья» были частью сна. Их не существовало.

А потом наступила темнота. И ночь опустилась плавно на голову.

Одна секунда – я стоял у трещины в скале, весь в засохшей крови и памяти чужой боли, с пульсирующим канатом вины, вросшим в грудь. Следующая – меня промыли.

Не водой. Акустической волной. Пронзительным, высокочастотным звуком, который выжег из ушей гул мясных молотов, выскоблил из ноздрей запах страха и плоти, стер с языка вкус крови. Звук сменился абсолютной, оглушающей тишиной. И затем мир залился светом. Не теплым светом солнца или огня. Холодным, ровным, безжалостным светом неоновых ламп.

Я стоял на идеально гладком, сером линолеуме, который уходил в бесконечность во всех направлениях. Светился ровным матовым светом. Воздух был холодным, сухим и абсолютно безвкусным. Он не пах ничем. Совсем. Как в операционной или на космическом корабле. Этим воздухом невозможно было надышаться. Он не давал жизни, он лишь поддерживал существование.

Тишину разорвал не голос. Щелчок. Как включение мощного сервера. И затем нарастающий, низкочастотный гул. Гул работы гигантских, скрытых механизмов. Он исходил отовсюду – из-под пола, из стен, из самого воздуха.

Стены. Я обернулся. Стены были из матового стекла или отполированного металла. Они тоже уходили в бесконечность, сливаясь с таким же серым, безликим потолком. На них не было ни дверей, ни окон. Только бесшовные поверхности.

Я был внутри гигантской, безупречно чистой машины.

Мое тело предательски вздохнуло с облегчением. Чистота, порядок, предсказуемость после хаоса Бойни были наркотиком. Даже канат, связывающий меня с девочкой, казалось, натянулся не так больно, затих, подавленный этой тотальной стерильностью.

В стене передо мной бесшумно растворился проем. Не дверь. Просто участок стены стал прозрачным и исчез. Из проема вышел он.

Менеджер.

Существо в идеально сидящем сером костюме, с галстуком цвета пыли. Его лицо было бы человекоподобным, если бы не полное отсутствие каких-либо пор, морщин или эмоций. Кожа напоминала мягкий пластик. В руках он держал планшет, экран которого мерцал холодным синим светом.

– Объект 7-5, – произнес он. Голос был ровным, модулированным, без тембра и интонации, как у голосового помощника. – Опоздание на вводный инструктаж: три минуты четырнадцать секунд. Неэффективно. Следуйте за мной.

Он развернулся и пошел, не оглядываясь. Я, ошеломленный, поплелся за ним через проем.

Мы попали в коридор. Такой же бесконечный, серый, освещенный ровным светом. По стенам через равные промежутки мерцали такие же светящиеся проемы, за некоторыми угадывалось движение.

– Вы назначены на должность Контролера Качества Старшего разряда, - безразлично сообщил Менеджер, не замедляя шага. – Ваша задача - тестирование продукции на предмет соответствия заявленным параметрам. Ваш уникальный аномальный признак - повышенная чувствительность к когнитивному диссонансу – делает вас ценным активом.

– Какой... продукции? – выдавил я.

Менеджер остановился и повернулся ко мне. Его глаза были слишком чистыми, слишком ясными. В них не было ни капли любопытства или раздражения.

– Продукции Отдела Фабрикации Реальности, – ответил он, как будто объяснял очевидное. – Модуль 1: Идеализированные Образы.

Он подошел к одной из светящихся панелей и приложил к ней планшет. Панель стала прозрачной.

Мы заглянули в огромное помещение, похожее на студию захвата движения. Повсюду стояли камеры, датчики, экраны. И посреди всего этого – они. Голограммы.

Идеальные мужчины и женщины. С безупречными улыбками, ясными глазами, уверенными позами. Они не стояли на месте. Они двигались, отрабатывая движения. Один обнимал пустоту, шепча что-то ласковое. Другая закатывала глаза к потолку с томным видом. Третья делала вид, что поправляет галстук несуществующему собеседнику. Они были куклами, запрограммированными на идеальное поведение.

– Продукция модуля 1, – пояснил Менеджер. – Сводники и Соблазнители. Используются для внедрения в целевое сознание и мягкой корректировки поведения. Ваша задача - проверить их на устойчивость к негативному опыту.

Он снова приложил планшет. Одна из голограмм – молодой человек с обаятельной улыбкой «заботливого отца» - замер, а затем направился к нам. Стенка исчезла, и он вышел в коридор.

– Начинайте тест, – приказал Менеджер.

Голограмма остановилась передо мной. Ее улыбка была ослепительной и абсолютно пустой.

– Привет, чемпион, – сказал он голосом, в котором было столько фальшивой теплоты, что меня передернуло. – Как прошел твой день? Расскажи папе.

Я молчал. Канат в моей груди, до этого притихший, дрогнул. Я почувствовал слабый, но отчетливый импульс – волну стыда и страха. Это была реакция девочки на этот голос, на эту интонацию.

– Я вижу, ты устал, – голограмма сделала шаг вперед, ее рука потянулась, чтобы потрепать меня по волосам. – Ничего, мы с тобой справимся. Все будет хорошо. Папа позаботится.

Его пальцы почти коснулись меня. И в этот момент я не выдержал. Я не кричал. Я просто, рефлекторно, отшатнулся.

Эффект был мгновенным. Голограмма «заботливого отца» задрожала. Ее улыбка не исчезла - она застыла, превратившись в оскал. Глаза остались широко открытыми, но в них не было ничего, кроме мертвого, стеклянного блеска. Она замерла в неестественной позе, и из ее груди послышался легкий треск, как от перегретой электроники.

– Тест провален, – констатировал Менеджер, делая пометку на планшете. – Продукт не выдерживает контакта с резидуальным негативным опытом. В утиль.

Он ткнул в планшет. Голограмма рассыпалась на миллионы пикселей, которые помигали и исчезли с тихим шипением.

Менеджер повернулся ко мне. В его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Чувствительность подтверждена. Переходим к следующему модулю.

Это стало моей жизнью. Моей вечной сменой.

Менеджер, которого я вскоре мысленно окрестил Холодом, водил меня по Отделам этого ада. Их было десять. Десять цехов гигантской Фабрики Лжи.

Module 2: Цех Лести. Бесконечные звукозаписывающие студии, где за стеклянными перегородками сидели люди с масками восторга на лицах и надиктовывали в микрофоны сладкие, ядовитые речи. «Ты самая лучшая!», «У тебя все получится!», «Они просто тебя не ценят!». Их голоса затем автоматически наносились на яркие фантики и по конвейеру уезжали вглубь цеха. Я должен был пробовать эти фантики на вкус. Они были приторно-сладкими, а потом оставляли на языке жгучий, горький осадок предательства.

Module 3: Торговый зал Духовности. Пространство, похожее на гибрид банка и собора. Здесь торговали «духовными ваучерами»: «Искупление греха №7-4», «Пакет «Забвение на год», «Абонемент на самооправдание». Курс на огромных светящихся табло постоянно менялся. «Спрос на очищение растет!», «Прощение подешевело на 15%!». Мне предлагали «купить» прощение для моей матери. Цена – отдать им мой канат, мою связь с болью. Я отказался. Боль была единственным, что оставалось реальным.

Module 4: Цех Прогнозов. Здесь, в колбах с мутной жидкостью, плавали мозгами, к которым были подключены провода. Они генерировали бесконечные цепочки вероятностей и предсказаний, которые выводились на экраны. «Вероятность твоего счастья: 0,03%», «Шанс на избавление от боли: ноль». Но сами «прорицатели» были слепы. Их глаза были удалены, а на затылки были нацелены мониторы, показывающие им их собственное, безнадежное прошлое.

Module 5: Отдел Откатов и Премий. Царство кристально чистых калькуляторов. Здесь сидели бухгалтеры с пустыми глазницами, набитыми костяшками счетов. Они вычисляли точную стоимость предательства, подсчитывали дивиденды с чужого страха, выписывали друг другу премии – дополнительные минуты тишины или граммы бесчувствия. Мой визит вызывал сбой. Их калькуляторы начинали выдавать ошибку, когда пытались посчитать стоимость моей боли. Она была бесконечной.

Module 6: Цех Лицемерия. Самый страшный цех. Здесь производили тяжелые, великолепные мантии, расшитые золотыми нитями слов: «Благо», «Жертва», «Любовь», «Семья». Грешники-лицемеры сами их ткали. Но когда мантию надевали, она снаружи сияла, а изнутри оказывалась, выстлана раскаленными иглами, которые впивались в плоть. Мне предложили примерить мантию «Сын». Я едва успел сдержать крик. Иглы жгли не кожу. Они жгли душу. Они впрыскивали яд самооправдания прямо в кровь.

Module 7: Лаборатория Воровства. Здесь было тихо. Здесь воровали не вещи. Здесь крали атрибуты личности. Я видел жертв - они были прозрачными, как тени, почти невидимыми, лишенными лица, голоса, памяти. И воров – они были чудовищными гибридами. Один имел десяток разных глаз, налепленных на лицо, и они все смотрели в разные стороны. Другой говорил сотней чужих голосов, которые спорили друг с другом. Они пытались выкрасть и мою боль, мой стыд. Но не смогли. Это было единственное, что нельзя было украсть, потому что оно и было мной.

Module 8: Кабинет Советников. Это были не люди, а языки холодного, синего пламени, запертые в стеклянных колбах. Но это пламя было соткано из сгустков лживой информации, из вредных советов, данных ими при жизни. «Потерпи», «Не выноси сор из избы», «Он же хороший». Они шептали это сами себе, создавая вечный, замкнутый круг самооправдания. Их шепот проникал в мозг, вызывая мигрень.

Module 9: Цех Раздора. Вирусы. Идеи – паразиты. Они ползали по стенам в виде мерцающих пикселей, вползали в вентиляцию, заражая другие цеха. Они не причиняли физической боли. Они заставляли отделы ссориться. Цех Лести начинал слать оскорбительные комплименты Цеху Прогнозов. Бухгалтеры из Отдела Откатов начинали подсчитывать убытки от работы Советников. Это был хаос, но хаос управляемый, используемый для повышения «эффективности» производства лжи.

И, наконец, Module 10: Главная Лаборатория Фальсификации. Сердце ада. Здесь подменяли саму суть реальности. На огромных экранах демонстрировались кадры моего прошлого. Но теперь на них не было насилия. Была «забота» – Отчим крепко меня «обнимал», а я «смеялся». Было «веселье» - моя мать «играла» со мной, а я «радовался». Звук был заменен на задорную музыку. Это было так искусно, так убедительно, что на секунду мой мозг, изголодавшийся по доброте, готов был поверить.

Но тогда мой канат взорвался болью. Настоящей, неотредактированной, живой болью. Я закричал и упал на колени, рыдая. Лаборанты в белых халатах, с лицами, скрытыми масками, с удовлетворением занесли пометку: «Продукт стабилен. Правда – сырец вызывает ожидаемую реакцию отторжения».

И так продолжалось. Меня водили по цехам, проверяя на мне их продукцию. Я был живым детектором лжи. Каждая фальшивая улыбка, каждое сладкое слово, каждая поддельная картинка причиняла мне физическую боль, конвульсии, тошноту. Меня рвало от лести, сводило судорогой от лицемерия, пробирала дрожь от фальшивой духовности.

Холод был всегда рядом. С планшетом. С пометками. «Дефект. Брак. На доработку. Утилизировать».

Я видел, как «бракованную» продукцию - голограммы, мантии, советы – скидывали в люки в полу, откуда доносился звук перемалывающих механизмов. Ложь, которая не прошла контроль, шла на переплавку.

Однажды, после очередного изматывающего теста в Цехе Фальсификации, Холод остановился и впервые взглянул на меня не как на инструмент.

– Ваши показатели эффективности растут, – произнес он. – Вы улавливаете 99,9% дефектов. Это на 47% выше нормы. Система предлагает вам повышение.

– Какое? – спросил я, с трудом поднимаясь с пола.

– Должность Старшего Инспектора Контроля Качества. Вы будете не тестовым образцом, а оператором. Сами будете проводить проверки. Сами будете выносить вердикты. Сами будете отправлять брак в утиль.

Искушение было самым сильным за все время моего пребывания в аду. Не быть больше объектом. Быть субъектом. Не чувствовать боль, а причинять ее. Не быть испытуемым, а быть тем, кто смотрит сквозь стекло. Обрести, наконец, хоть какую-то власть, хоть какую-то защиту от этого вселенского, безличного зла.

Я посмотрел на свой дрожащие руки. На воображаемую, но от того не менее реальную, кровь, что я только что выплюнул после просмотра «идеального детства».

– Нет, – прошептал я. – Я не буду.

Лицо Холода не изменилось. Но в воздухе что-то щелкнуло. Датчики на стенах замигали тревожным желтым светом.

– Отказ от повышения интерпретирован как саботаж, – равнодушно сообщил он. – Следуйте за мной. Ваше дело требует пересмотра у высшего руководства.

Мы пошли не к очередному модулю. Мы пошли вглубь. К стене, которая была больше других. Она была из черного, отполированного до зеркального блеска металла. Холод приложил к ней планшет.

Стена раздвинулась.

Мы вошли в Кабинет.

Он был огромным, круглым, без углов. Стены, пол и потолок представляли собой один гигантский экран. На нем бесконечно текли строки кода, смешанные с новостными лентами, лицами дикторов, рекламными слоганами, цитатами из классиков - весь информационный шум вселенной, сжатый в один оглушительный, бессмысленный поток.

В центре комнаты, спиной к нам, в кресле, которое больше напоминало паучий трон из проводов и светящихся панелей, сидела Она.

Она была облачена в строгий костюм идеального покроя. Ее волосы были убраны в тугой, безупречный пучок. Она не обернулась. Ее внимание было приковано к голограммам, плавающим перед ней - графикам, диаграммам, отчетам.

– Госпожа Директор, – произнес Холод. – Объект 7-5. Проявил аномальную эффективность, но отказался от интеграции в систему. Предлагаю рассмотреть на утилизацию.

Она медленно повернула кресло.

Это была Мать.

Но не та, что сидела в кресле в пятом круге. Не та, что правила архивом в шестом. Это была ее квинтэссенция. Ее окончательная форма. Директор по производству Реальности.

Ее лицо было гладким, молодым, будто подтянутым цифровым образом. Но глаза... были старыми, уставшими и невероятно холодными. В них не было ни капли признания. Она смотрела на меня как на отчет.

– Объект, – произнесла она. Ее голос был низким, приятным, идеально поставленным, как у диктора федерального канала. - Твои показатели впечатляют. Ты смог выявить латентные дефекты в продукции модулей 4 и 7, которые ускользали от наших систем десятилетиями. Почему отказываешься от сотрудничества?

– Потому что это ложь, – хрипло сказал я. – Все, что здесь делается. Это все – ложь.

Она улыбнулась. Холодной, профессиональной улыбкой.

– Ложь – это не онтологическая категория, объект. Это – инструмент. Более эффективный, чем правда. Правда хаотична, болезненна, неудобна. Она снижает производительность системы. Наша задача – обеспечить стабильность. Комфорт. Предсказуемость.

– Комфорт? – я закашлялся. – Вы называете это комфортом? Вечное вранье? Поддельные чувства?

– Чувства, которые мы производим, ничем не отличаются от «настоящих» на нейрохимическом уровне, – парировала она, как заученную мантру. – Они вызывают тот же выброс дофамина, окситоцина. Они более безопасны. Они не приводят к... эксцессам. – Она бросила взгляд на мой канат, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливость. – Ты – носитель эксцесса. Дезорганизующий элемент. Но даже ты можешь быть полезен. Можешь помочь нам создавать еще более совершенный продукт. Продукт, который сможет исцелить даже такой... сложный случай, как твой.

Она сказала это с такой ледяной, неуязвимой уверенностью, что у меня опустились руки. С ней нельзя было спорить. Она не жила в реальности. Она была Директором Реальности. Она ее писала.

И в этот момент из тени за ее креслом вышел еще один. Человек в идеально отутюженной униформе охранника. С улыбкой «заботливого отца» на лице. Отчим. Но не тот, из Седьмого круга. Это была голограмма. Идеальная, безупречная копия. Продукт Модуля 1.

– Он тоже здесь работает, – сказала Мать – Директор с легкой ухмылкой. – Охраняет нашу стабильность. Он стал... очень эффективен после последнего апгрейда.

Голограмма подошла ко мне. Ее улыбка не дрогнула.

– Сынок, – сказала она мертвым голосом. – Хватит безобразничать. Мать устала. Извинись перед нем и займись делом.

Это было последней каплей. Эта мертвая пародия, это издевательство над самим понятием отца, семьи, чего бы то ни было.

Я не выдержал. Я не стал кричать на них. Я повернулся к гигантскому, главному экрану, на котором пульсировала вся ложь этого мира. Я посмотрел на него и... почувствовал.

Я отпустил все защиты. Я открыл шлюзы. Я пропустил через себя всю боль, которую в меня влили за все круги. Боль Лимба. Стыд Второго круга. Самоистребление Третьего. Холод Четвертого. Ярость Пятого. Отчаяние Шестого. И всю ту боль, что шла по канату от той девочки, что была со мной незримо все это время.

Я стал живым резонатором. Передатчиком чистой, неразбавленной, неотредактированной Правды.

И экран не выдержал.

Он затрещал. Сначала тихо, потом все громче. Голограммы поплыли. Код на экранах превратился в кашу. Диаграммы рассыпались. Лицо диктора исказилось в гримасе ужаса и исчезло. По гигантскому экрану поползли черные трещины, из которых сочился не свет, а что-то темное, густое и настоящее.

Голограмма – Отчим замерла на мгновение, ее улыбка застыла в предсмертной судороге, и она рассыпалась в цифровой пепел.

Мать-Директор вскочила с кресла. Впервые на ее идеальном лице появилась эмоция. Паника.

– Что ты делаешь? Остановись! Ты разрушаешь всю систему!

– Да, – просто сказал я – Именно это я и делаю.

Холод бросился ко мне с планшетом, как с оружием. Но я был не один. Из трещин в экране, из распадающегося кода, стали просачиваться они. Тени. Призраки тех, чью правду стерли, чью боль переработали в ложь. Они были едва заметны, но их было много. Они окружили Холода, и он замер, его безразличное лицо исказилось от непонятного ему чувства - страха.

Завод лжи рушился. Стенки кабинета поползли. С потолка посыпались осколки виртуального стекла. Гул генераторов сменился оглушительным треском падающих конструкций.

Я стоял в эпицентре этого коллапса, истекая болью, но чувствуя невероятное, горькое освобождение.

Пол под ногами Матери-Директора провалился. Она не кричала. Она смотрела на меня с немым ужасом, с ненавистью, с непониманием. И исчезла в люке, который тут же захлопнулся.

Я остался один в рушащемся кабинете. И тогда я увидел его. В самом центре, под троном, открылся люк. Квадратная дыра в полу. Из нее не шел свет. Из нее шел холод. Не физический. Метафизический. Холод полного, абсолютного отчуждения. Холод предательства.

Я подошел к краю и заглянул вниз. Там была тьма. Тишина. И лед.

Я обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на руины Фабрики Лжи. И увидел ее. Ту самую девочку. Она стояла в конце зала, полупрозрачная, но улыбающаяся самой настоящей, печальной улыбкой. И медленно, кивнув мне, растворилась. Натяжение каната в моей груди ослабло. Его работа была сделана.

Я сделал шаг в люк. И начал падать. Вниз. В ледяную, безмолвную тьму. Значит еще не все уроки были усвоены.