Глава 13
18 ноября 2017 г.
Четырнадцать месяцев спустя после встречи в домике
Вэнс
- Ви!
Я оглядываюсь через плечо — или, по крайней мере, пытаюсь. Здесь такая бешеная толкучка, что даже этим минимальным поворотом туловища я задеваю какую-то девчонку слева. Она взмахивает руками, выплескивает на меня пиво и тут же, кажется, кричит «ой, прости!».
«Пухлые Крольчата» * на сцене орут так громко, так что я не слышу даже своего сердцебиения, не то, что ее извинений. Смотрю вниз на свои потрёпанные зелёные джинсы, показываю на прореху на колене и пожимаю плечами. Кажется, ткань там стала влажной, но какая уже разница? Я и так весь вспотел.
* «The Chubby Bunnies» - вымышленная рок-группа – прим. переводчика.
- Все нормально! — ору в ответ и показываю большой палец вверх.
Я уже два часа глушу «Корз» * в баре «У Билли». Сегодня вечером я тайком проставился для всей толпы, потому что мои кореша Си и Мейсон выступают на сцене. В честь субботы перед Днем благодарения с одиннадцати вечера до часу ночи бар предлагает разливное пиво всего по баксу за кружку, так что народ вовсю отрывается.
*«Coors» — марка американского пива, довольно популярного, особенно среди тех, кто любит лёгкое светлое пиво – прим. переводчика.
Девушка рядом со мной смеётся. Я удивленно поднимаю брови, и она бросается мне на шею, и я снова слышу откуда-то:
- Ви!
Я шатаюсь, всё еще удерживая случайную подружку прижатой к своей груди, и замечаю Эйви, одну из моих хороших подруг, которая также дружит с Си и Мейсоном.
Ее волосы заплетены в бирюзовые дреды. Губы сверкают под слоем какой-то блестящей фиолетовой помады. Она складывает ладони рупором и что-то кричит. Я ничего не слышу. Затем она призывно машет мне рукой.
- Это твоя девушка?
Я моргаю, глядя на девчонку, прилипшую ко мне. Голубые глаза. Веснушки. Моя рука обнимает ее тонкую спину, будто мы давно знакомы.
- Просто подруга, — почти кричу в ответ.
Она улыбается, и я улыбаюсь в ответ - она пьяная, а с пьяными девушками, которые не могут стоять без опоры, лучше быть дружелюбными.
- Хочешь пойти со мной?
Мне приходится говорить это прямо ей на ухо, чтобы она меня услышала. Она кивает, и я беру ее за руку, и мы начинаем пробираться к Эйви.
Один шаг... два шага... сквозь плотную танцующую толпу. И тут я чувствую это: вибрацию телефона в кармане. Проблема в том, что на мне старые джинсы. Через шесть дней десять моих картин выставляются в галерее Мэтью Маркса *, и я так, блядь, завален делами, что даже не всегда нахожу время помыться. Все приличные джинсы валяются в ожидании стирки, а на этих карман снова порвался там, где всегда рвется — из-за гребаного телефона.
* Matthew Marks Gallery — реально существующая художественная галерея современного искусства, основанная в 1991 году в Нью-Йорке. Специализируется на современной живописи, скульптуре, фотографии и графике. В настоящее время галерея имеет три выставочных зала в Нью-Йорке и два в Лос-Анджелесе – прим. переводчика.
Я останавливаюсь.
Телефон застрял, и я не могу его вытащить.
Девушка продолжает держаться за мою руку, глядя на меня своими огромными голубыми глазами. Я подмигиваю ей и снова пытаюсь вытащить этот чертов телефон. Потными ладонями я дергаю карман, в итоге просто разрываю его полностью, достаю телефон и отвечаю, даже не посмотрев, кто звонит.
А потом адреналин жаркой волной несется по телу, забирая дыхание, и ноги подкашиваются, когда я всё же смотрю на экран.
Скайуокер.
Твою ж мать, охренеть.
Я машу Эйви, вскидывая телефон к потолку, чтобы она увидела. Потом прижимаю его к уху и говорю девушке:
- Иди, потусуйся с моей подругой, - и указываю ей на Эйви. - Я вернусь позже.
Вокруг такое море голов и плеч, что на секунду я просто не могу дышать. Начинаю проталкиваться сквозь толпу, одновременно повторяя «алло» в трубку, просто чтобы он знал, что я здесь. Кто-то ругается мне вслед. Кто-то ещё толкает меня в спину. Блядь, я спотыкаюсь о чью-то ногу, и какой-то парень с пирсингом в губе хватает меня за локоть.
- Спасибо, чувак.
И вот я у дверей. Толкаю их — холодный металл — и вываливаюсь на улицу, где зверски дует ледяной ветер. Прикрываю ладонью микрофон айфона.
«Не говори. Только не говори первым», — напоминаю я себе.
Я понимаю, что мне тяжело дышать, а еще этот долбаный ветер хлещет меня как кнут. Черт, улица довольно узкая, но укрытия от этого гребаного урагана нет. Я сглатываю странный комок в горле и начинаю идти — сначала делаю несколько шагов на восток, а потом разворачиваюсь и иду к себе домой.
«Привет, Скайуокер».
Господи Иисусе, как же я хочу поговорить, хочу услышать его голос. Отрываю телефон от уха, проверяю экран – звонок продолжается, он все еще на линии. Прислушиваюсь к тишине на том конце трубки, но … там ничего.
«Позвони мне. Если понадобится. Мы можем даже не говорить, если не захочешь. Просто повишу с тобой на линии».
Прошло больше года... но одного звонка достаточно, чтобы по телу побежал электрический ток. Я нужен Люку.
Мозг лихорадочно перебирает варианты, хочет подробностей. Где он? Несмотря на холод, пальцы на телефоне потные. Снова убираю трубку от уха, палец уже тянется к Инсте, но я замираю - боюсь случайно сбросить вызов, пока буду проверять, кто его недавно отмечал и где. Он часто бывает за границей; это я и так знаю.
Снова прижимаю телефон к уху. Кажется, я слышу что-то — тихий шорох, будто он накрыл телефон рукой или завозился в постели. Я вдыхаю — медленно, через нос, чтобы он не услышал.
«Люк…».
Я немного поворачиваю телефон, впуская в него звуки улицы. Мимо проезжает такси. Ветер задувает прямо в микрофон.
«Эй. Я иду домой. Я в городе».
Он знает, что я был в баре. Я тяжело сглатываю. Если бы он только видел, как я сегодня танцевал... но он не видел. Что-то тяжелое и удушающее царапается в груди.
Я делаю еще один глубокий вдох.
«Пожалуйста, только не вешай трубку».
*******************************
Люк
Я обвожу взглядом гостиничную капсулу: изогнутые белые стены… запах, который, кажется, должен быть ванильным… приглушенный неоново-розовый свет.
Сжимаю челюсти и крепко сжимаю телефон в руке. Каждая клетка во мне дрожит, дыхание сбивается, но я держу телефон подальше от губ, чтобы он не слышал.
Я закрываю глаза и слушаю звуки на его конце провода. Похоже на город. Наверное, Нью-Йорк. Он был в клубе. Может быть, на концерте. Вышел... и теперь, должно быть, куда-то идёт.
Я представляю, как он шагает по темной улице. Ему тепло, он немного пьян, одет в хорошую, теплую куртку... но, держу пари, пальцы у него ледяные, если он держит телефон. Я глубоко и медленно вдыхаю. Слышу тихий треск статики – кажется, там достаточно ветрено. Делаю еще один долгий вдох... выдыхаю. Заставляю себя представить что-то другое: гавань, тротуар у реки.
Он идет мимо скамеек в парке, мимо украшенных светящимися венками фонарей.
Но тут я слышу автомобильный гудок и выбрасываю из головы картинку с гаванью. Он в самой гуще всего. Пахнет Нью-Йорком. Слегка затхло, чуть маслянисто… мне мерещится запах уличной еды и, может, старых мокрых кирпичей. Я простужен, так что на самом деле я вообще ничего не чувствую. Даже Токио для меня сейчас совершенно без запаха.
Я втягиваю больше воздуха в свои напряженные легкие, понимая, что дрожь, охватившая меня с начала звонка, немного утихла. А потом я снова вспоминаю, почему позвонил — что случилось — и зажмуриваюсь. Глаза неприятно ноют.
«Сосредоточься на нем. Слушай».
Я знаю, что он будет на линии столько, сколько будет длиться звонок. Знал еще до звонка. Так же, как знал, что позвоню именно ему после того, что произошло. Слишком много дерьма... и нет никого, с кем я хотел бы поговорить.
«Кроме тебя.
Я хочу говорить с тобой.»
Я все еще слышу его голос в своей голове. Вижу его улыбку, как будто был с ним вчера. Но думать о «вчера» - опасно.
«Не думай об этом сейчас. Сосредоточься на Вэнсе».
Последнее время я пробую медитировать, но у меня паршиво выходит. Сейчас пытаюсь снова - закрываю глаза, настраиваю дыхание, позволяю сознанию просто плыть на фоне звуков с его стороны. Слышу визг тормозов... стук чего-то по асфальту. Слышу легкий шорох, будто его губы касаются телефона, затем шепот ветра и легкое дыхание.
Это дышит Вэнс.
Горячие слезы размывают розовый свет в углах моей капсулы. Текут вниз, к вискам. Он трёт телефон о щетину, и в моей голове я чётко слышу его голос.
«Эй, Скайуокер. Как дела, чувак?»
Я зажмуриваюсь еще крепче - и еще больше слез прокладывают горячую дорожку к ушам. Я хочу поговорить с ним. Делаю несколько глубоких вдохов и вытираю лицо.
Спустя минуту шум улицы стихает, и я почти уверен, что слышу, как он поднимается по лестнице. Звон ключей, который не спутаешь ни с чем, следом глухой звук открывающейся двери. Его дыхание меняется... Теперь, когда он дома и никуда не идет, оно становится спокойнее и ровнее.
Я улыбаюсь, когда слышу, как он открывает холодильник. Щелчок открываемой банки.
«Что пьешь, приятель?»
Он раздевается. Я слышу это. Так же, как слышу, когда он ложится в постель. Телефон снова трётся о его щетину.
«Держу пари, ты опять не брился пару дней. Может, занят подготовкой к той выставке?»
Ком в горле такой плотный, что я едва могу глотать. Я натягиваю одеяло на плечи и впиваюсь взглядом в табличку на стене. На японском написано: «Комната масок». Рядом с текстом — изображение маски Кицунэ. Комната масок... Я медленно убираю телефон от уха… и прижимаю его к груди, где бьется сердце.
*****************************************
Вэнс
Я открываю глаза в кромешной тьме. На секунду не понимаю, что случилось. А потом резко сажусь, мои руки дрожат, шарят по одеялу. Блядь. Телефон у меня под ногой. 5:03. Звонок окончен. Быстрый взгляд в журнал: вызов был завершен в 4:13 утра.
- Блядь!
Я вскакиваю с кровати и начинаю метаться по кухне.
- Ебаный в рот, ну как так!
Наваливаюсь на кухонную стойку, хватаюсь за ее прохладный край кулаком. Я зажмуриваю глаза. В горле тугой ком.
Я стою с телефоном долго, надеясь, что он перезвонит. Потом лезу в его Инстаграм. Четыре дня назад его отметили на фото участников дискуссии о любви в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Приближаю фото. Он стоит рядом с женщиной, которая выложила фотку...Серые классические брюки, розовая рубашка, теплая улыбка. Сука, выглядит как блюдо, которое хочется немедленно сожрать целиком.
Я выдыхаю, откладываю телефон, натягиваю спортивную одежду. Хватаю телефон снова и бегу вниз по лестнице, на улицу, мимо «Донат Кинг», в пронизывающий холод, к беговой дорожке в шести кварталах отсюда. Даже во время бега я прижимаю телефон к животу. Включаю громкость на максимум, сжимаю корпус так сильно, как будто телефон виноват в том, что я облажался. Что я уснул с ним в руках, пока на связи был Люк.
Господи, я ненавижу это. Ненавижу, что не могу просто взять и перезвонить. Что не знаю, почему он мне позвонил.
Прошло больше года. Я, конечно, держу его на радаре, как могу - периодически просматриваю его церковный сайт, ну и старую добрую Инсту никто не отменял. Но всё яркое дерьмовое пламя воспоминаний я практически потушил, оставалось лишь спокойное тление. Теперь же я снова охвачен огнём.
Один мой друг достаёт меня пару месяцев, чтобы я побоксировал с ним. В тот вечер я соглашаюсь, но телефон на время спарринга спрятан у меня в носке. На следующий день я лажаю по-крупному - порчу скулу на бюсте, который леплю на заказ. На исправление уходит девять часов. Когда заканчиваю, спина и плечи просто горят. Когда заканчиваю, снова глубокая ночь. И он так и не звонит.
Он больше не перезвонит.
К вечеру открытия выставки мысли о нем всё еще тяготят меня. Иногда я так же одержимо зацикливаюсь на своих работах, но с этим я хотя бы могу что-то сделать. А с Люком... Это пиздец.
На открытие я оставляю волосы распущенными. Они у меня волнистые, но не вьющиеся — удобные, чтобы не укладывать и не делать хвост, и эффектные, по крайней мере, так говорит Адам, мой парикмахер. Едва ли не впервые за всё время раздумываю над своей одеждой. На выставке представлены работы нескольких художников, поэтому здесь полно народа. Я каждый раз оборачиваюсь на любого блондина, который проходит мимо. Конечно, его нет.
Все мои работы продаются. Перед тем, как глянуть в журнал покупателей, я шепчу что-то вроде молитвы, надеясь увидеть его имя.
Но его там нет. Конечно, блядь, нет.
Пора завязывать с этой херней.
Я удаляю Инстаграм, а когда мой приятель Штраусс зовет меня с компанией друзей на несколько дней в домик в Адирондаках, я без раздумий сваливаю в заснеженный лес и, когда не утопаю в виски, рисую-рисую-рисую на стеклянной солнечной веранде.
Адирондакские горы (Adirondacks) — горный регион на северо-востоке штата Нью-Йорк. Живописное место с густыми лесами, озёрами и холмами, популярное для отдыха, особенно зимой. Там много домиков, лыжных курортов, туристических троп, а также мест для уединения и творчества. – прим. переводчика.
По возвращении домой чувствую себя более-менее ровно. Восстанавливаю Инсту. Ну а этот, сука, весь в делах, мотается по мероприятиям в рамках турне с новой книгой. Вижу кучу фоток - он улыбается незнакомцам. Удаляю Инстаграм снова. Фотки работ я и на своем сайте могу выложить.
Всё нормально.
Его новая книга о прощении. Я ее не читаю, но читаю отзывы. В целом, понимаю, зачем он этим занимается. У книги 9128 рецензий на Амазон со средней оценкой 4,6. Мой парень — долбаная звезда. Однажды утром включаю телевизор, потому что в квартире слишком тихо; и он тут же появляется на экране. «Доброе утро, Америка».
Блядь. Он выглядит хорошо и счастливо, и вообще будто в своей стихии. Я выключаю телевизор и зарекаюсь смотреть утренние шоу.
Дни складываются в недели, и вот уже Нью-Йорк готовится к Рождеству. Почти все, кого я знаю, собираются куда-то на праздники. Я несу розы на могилу мамы и отклоняю приглашение Си на вечеринку в доме его парня.
Всё нормально.
Я отмечаю Сочельник по-китайски, как делали мы с мамой, когда я был ребенком. Заказываю «Му Гу Гай Пан», как делала она — огромную порцию, из того же самого ресторанчика в Бруклине. Я там больше не живу, но 24 бакса за доставку могу себе позволить.
Moo Goo Gai Pan (蘑菇鸡片) — традиционное блюдо китайско-американской кухни. Представляет собой жареную курицу с грибами и другими овощами (например, бамбуковыми побегами, водяными каштанами, снежным горошком) в лёгком, нежном соусе. Это мягкое и довольно простое блюдо, без остроты, поэтому часто считается подходящим для детей или тех, кто не любит слишком насыщенные специями блюда – прим. переводчика.
Когда ем, внезапно осознаю кое-что и замираю с вилкой в руке. В последний год жизни мамы она заказывала курицу с кунжутом. В тот год у нее появилась пенсия, а я продал свою первую партию репродукций для новой сети отелей на Манхэттене. Она заказала «Му Гу Гай Пан» для меня, а себе выбрала курицу с кунжутом.
Мои глаза щиплет, будто я начистил тонну лука. Бля. «Му Гу Гай Пан» — это же детская еда. Держу пари, она даже не любила ее. Просто это блюдо любил я, и его можно было разделить.... Экономия денег....
На само Рождество я смотрю всю эту праздничную хрень по телевизору и засыпаю на диване. Меня будит громкий стук в дверь, и от этого у меня чуть не происходит инфаркт. Я смотрю в глазок, и у меня внутри всё разочарованно обрывается с такой силой, что мне кажется, будто оно вываливается на пол.
Конечно, это не он.
Это Давида, одна из художниц в коворкинге, где я иногда занимаюсь скульптурой. Она приносит мне ром и мятные леденцы, и в тот вечер я употребляю и то, и другое, пока смотрю «Инопланетянина», которого по непонятной мне причине показывают перед «Один дома» и после «Рождественских каникул».
Чуть за полночь я забираюсь в кровать, прибавляю громкость на телефоне и кладу на подушку рядом с ухом. Засыпаю, наблюдая, как снежинки падают за окном, переливаются зеленым и красным от уличных фонарей, светятся сине-белым от фар.
Рождество.
Нью-Йорк.
Помню, как я любил зиму.
На следующий день почти никто не звонит. А если и звонят, я отмазываюсь, придумывая какую-нибудь причину, чтобы остаться дома.
Днем я пишу айсберги алла прима на своей веранде.
** Алла прима (alla prima) — техника живописи, при которой картина пишется за один сеанс, без многослойного нанесения краски и долгого ожидания высыхания. Вместо того чтобы накладывать слои и ждать их просушки, художник работает «по сырому», смешивая краски прямо на холсте. – прим. переводчика.
Глубокий синий океан, белая мерзлота. Кожа на руках болезненно краснеет и ноет, когда я заканчиваю последний слой — несмотря на перчатки с дырками для пальцев. Но, черт, кажется, эта работа удалась. Я беру свой телефон. Снова скачиваю Инстаграм и на эмоциях выкладываю картину в сториз.
Удалить приложение?
Захожу на его страницу. Свежее фото: он в угольно-сером костюме с бледно-голубым галстуком. Смотрит чуть вверх, как будто кто-то стоит на лестнице прямо над ним и заставляет его улыбаться. Вижу, что он все еще сам ведет свой профиль. Подпись гласит: «Merry, Merry» . Сдержанно. Скромно. Люк.
Приближаю его лицо. Он похудел? Моя совесть кричит: «Ты что, хочешь, чтобы он похудел?»
Ну нахуй. Удаляю приложение.
К тому времени, как я ложусь спать, понимаю, что заболеваю. Я родился недоношенным — на 32 неделе — и мои легкие всегда были полным отстоем. Но в этот раз я даже рад, что болезнь отвлечет меня.
На следующий день я получаю рождественскую открытку от ебучей Ланы и ее мужа. Я ржу так, что начинаю кашлять, но все равно продолжаю хохотать. Это настолько смешно, что решаю пришпилить открытку к холодильнику.
Виски почти не осталось. Я глушу последние капли, заваливаюсь в кровать и пялюсь в потолок, пока его шершавые узоры не начинают складываться в формы. Это, наверное, пунктик у художников. Спасибо, мозг, думаю я, потому что это прикольно – получать бесплатное развлечение от собственного потолка.
Следующие несколько дней сливаются в один. Ломается телефон, а я слишком устал, чтобы нести его в сервис Apple. Я работаю над портретным бюстом, которому даю имя Лэнс. Люк и я.… Люк и Вэнс... У бюста его глаза, брови и челюсть, мой рот, скулы и волосы. Работа на заказ.
Тружусь пять часов и валюсь с ног. Меня будят фейерверки. Черт, сколько же дней прошло? Уже канун Нового года? Пробую включить телефон - и он включается. Девятнадцать голосовых сообщений. Сука.
Я резко сажусь, скидывая с себя одеяло. Что-то горячее и густое проносится по телу. Жар, от которого встают дыбом волосы на руках — такое чувство, которое, как я думал, бывает только в хреново написанных книгах или при ломке.
Каким-то образом я просто ЧУЮ. Рывком хватаю телефон — он все еще там, на книжной полке, где я его оставил. Экран пуст, но я проверяю сообщение - и вот оно. Он - самый верхний в списке контактов. Кликаю на его имя, и вижу синее окно: Скайуокер начал делиться с вами геолокацией. Хотите поделиться своей?
Я уже знаю, что увижу. Я, блядь, знаю — или, может, просто очень хочу знать. В любом случае, это правда. Люк в отеле на Манхэттене.
Я отправляю ему свою геолокацию. А потом натягиваю пальто.
***********************************
Люк
Я играю с огнем, и я это знаю. Но всё равно спускаюсь в вестибюль в его толстовке с капюшоном и стою у лифтов. Он знает, где я. По крайней мере, знает, что я в этом отеле. Я поделился с ним своей геолокацией: я научился этому у Перл, когда она была новенькой и одержимой тем, чтобы сообщать мне, где она находится, пока мотается по делам.
Быстро оглядываю вестибюль — больше похожий на гигантский атриум: три ряда лифтов, бледно-серый мраморный пол, стены-окна и куча люстр, отдаленно похожих на пауков. Людей ровно столько, чтобы я не чувствовал себя белой вороной, но и не настолько многолюдно, чтобы волноваться, что привлеку лишние взгляды.
Я засовываю руки в карманы худи, упираюсь лопатками в стену и смотрю на вращающиеся входные двери. Я чувствую себя странно неподвижным, почти отстраненным от всего вокруг. На мгновение лицо вспыхивает жаром — такого никогда не бывало, пока я не встретил его. Достаю телефон - просто чтобы отвлечься.
И тут же обливаюсь холодным потом. Он тоже поделился со мной локацией, и он уже рядом. Щурюсь и увеличиваю карту. Всего один-два квартала отсюда.
Сердце колотится, когда я слежу за теми, кто входит в двери. Девушка с блестящими антеннами на ободке. Группа парней в бледно-голубых пуховиках. Кто-то в светло-коричневом пальто.
Это он.
Я понимаю это, когда он делает еще один шаг. Его рост. Его долговязая худощавая фигура. Этот особый узнаваемый разворот плечей. То, как он двигается... Эта легкая, небрежная походка. Он поднимает голову и осматривает холл. Я смотрю прямо на него, и мои колени подкашиваются. Замечаю светлую щетину и длинные волосы, стянутые в хвост. Смотрю на его губы – но он слишком далеко, чтобы я мог четко их разглядеть.
Я разворачиваюсь и ухожу к лестнице в двадцати футах от меня на дрожащих ногах. Поднимаюсь по ней медленно. А потом бегу вверх. Замираю у двери на пятом этаже, молюсь, чтобы он меня увидел. И ещё сильнее - чтобы не увидел.
Пульс гремит в ушах, и становится еще громче, когда тишина окутывает меня. Ни одна дверь не открывается. Я опять бегу вверх, перепрыгивая через две ступеньки, добираюсь на десятый этаж и смотрю вниз между перилами.
Мои сухие глаза горят. Я чувствую запах шпатлевки на ТОЙ лестнице в ТОТ день.
«Ничего плохого не произошло. Я просто хочу сказать пару слов твоему отцу».
Когда я падаю на кровать в своем номере, тело словно налито свинцом. Я раздеваюсь, натягиваю халат и выхожу на балкон.
А что ты ожидал, Люк?
Смотрю вниз через перила... Смахиваю пальцем снег. Смотрю, как он падает.
Локацию я оставляю включенной на всю ночь, но кладу телефон между двумя толстыми книгами на полке. Чтобы не видеть его ответ. Если он есть.
А на следующее утро у меня новый телефон и новый номер.