Сердце Бело|18+

В кровавом месиве на монументе красной верёвкой был связан ребёнок. На соседних монументах уже покоились головы нескольких демонов, среди которых была голова Райхтум. Великая хранительница богатств была убита в собственном «раю», пытаясь освободить свою дочь от нападок обезумевших детей. Убийца Райтхум и Зенуним восседал на сделанном своими руками троне из черепов и костей, которые успел обглодать усмирившийся Цербер.
Истекающий кровью ребёнок не умирал, ибо получил в подарок бессмертие до тех пор, пока его сердце не пронзит копьë, которым успел овладеть убийца Райхтум. Подчинённые принесли ему кольцо Вельзевула, без которого он потерял свою силу и способность моментально призывать ипостась. Снимать кольцо с Астарота — самоубийство. Даже во сне он почувствует, что с него снимают кольцо и в гневе проснётся и прикажет казнить вора. Тот, кто принёс кольцо Вельзевула не выдал его местоположение.

— Тупое существо.

Демон, доставивший кольцо и не проронивший ни слова получил от повелительницы по лицу.

— Тебе было сказано принести мне кольцо Астарота. На кой черт мне безделушка Вельзевула, если он спит?! Только тот, кто бодрствует имеет смысл, Голод! Подведёшь меня ещё раз и окажешься на одном из этих пьедесталов, и я лично отрублю твою безмозглую голову. Она будет хуже, чем живая тварь Бонмал.

— Кольцо Вельзевула и Астарота одинаковы по силе. Проблема только в том, что брать кольцо Астарота нельзя, потому что чужое касание моментально убивает. Нужно быть озлобленным, чтобы без боли дотрагиваться до него. Но тебе предпочтительнее разрушить чистилище Мон-Геррет, чем один раз искупаться в нём и стать новым существом, — огрызнулся Голод и не смог скрыть своей ухмылки.

Чума, не выдержав, взмахом руки рассекла воздух и почти попала по Голоду, но он успел отпрыгнуть и ответить ей тем же. Перепалка превращалась в настоящую драку, и могла кончится смертью, если бы Голод не заметил заключённого Асмодея.

— Остановись, — потребовал Голод. — Почему он привязан?

— Он имеет наглость мне врать, — заявила Чума, подошла к Асмодею и посмотрела в его сухие глаза.

Асмодей всё это время терпел пытки Чумы и даже не всплакнул. Чума была недовольна, что не получила десерт в виде горечи.
Голод не торопился доверять Асмодею. Он считал, что ему нет смысла верить, и что он самый настоящий шпион. Но Асмодей мог так искусно врать, что даже такой хитрый демон, как Голод, не смог бы вычислить его ложь.

О том, что Асмодей шпион знали все, кроме всадников. Но Бонмал, узнав об этом, возненавидела некогда лучшего друга ещё больше — за подчинение. Больше всего она не терпела предательства от друзей и была готова лично его растерзать. Асмодей думал о подруге и мечтал снова увидеть её улыбку, почувствовать исходящий от неё аромат шоколада и проводить с ней время, как и раньше. Но теперь это невозможно, потому что по своей глупости он лишился её раз и навсегда. Даже доказательства и убеждения не изменят мнение Бонмал. Она будет ненавидеть его до конца своей жизни, если, конечно, доживёт до следующего года.

— Говори, тупое существо.

Чума положила на грудь Асмодея свою крысу и раскрыла всаднику рот. Когда она не услышала от него ни слова, она острыми когтями впилась в его щёки и сжала их до образования вмятин. Асмодей продолжал молчать.

— Может, он умер? — предположил Голод.

— Пока он в роли вшивого Кагунала, он бессмертен. Но мне кажется, что скоро терпение лопнет, и я всажу ему копьё в грудину. Он ничего не говорит про Бонмал, хотя один из первых начал называть её по-всякому и считать мусором. Это ли не лицемерие, Голод?
Чума будто посмотрела в пустоту и улыбнулась сама себе.

— На этом месте должна была быть уже мёртвая тварь Бонмал. Но из-за него, это тупое существо пока на свободе, и мы не имеем сил её преследовать. Только морально мы можем давить. Но этот Бело...

Чума ударила Асмодея по животу ногой, и он сплюнул кровь. Голод расстроился, что предатель жив. Он бы убил его своими руками, но для их цели нужно, чтобы все три всадника были вместе и уничтожили Смерть, отправив её в очередную сансару. Однако он сомневался в том, что это произойдёт, потому что за последние двести лет он ещё не встречал настолько сильной всадницы Смерти. При ней не было оружия, но она имела власть над всадниками по неизвестной на то причине. Голод никогда никому не признается, что его пугает Бонмал, но Чума как орлица — имеет идеальное зрение, чтобы охотиться.
В руинах древнего здания их вы ни за что не нашли. Родители Асмодея не заметили пропажу сына и даже не били тревогу, потому что осознали, что столкнулись с настоящим злом. Асмодей перестал быть ценным и оказался в западне, но делал ужасные вещи ради спасения Бонмал. Он был готов принять собственную смерть от рук Чумы, лишь бы его любимая подруга не пострадала. Он был готов оказаться на эшафоте и понести наказание перед Астаротом, лишь бы Всадники не уничтожили весь мир. Чума ловко прочитала мысли Асмодея и скривилась: он думал только о Бонмал.

— Фу. — Чума вонзила свои когти Асмодею в крылья, и те упали, причинив невыносимую боль хозяину, что он аж закричал. — Влюблён в неё... как это бессмысленно, отвратительно! Зачем же ты, глупое существо, предал Бонмал, раз так любишь её? Уверен теперь в своих чувствах? — Чума нагнулась, взяла Асмодея за чёрные волосы и подняла голову наверх.

Всё лицо мальчишки было мокрым от слёз, и Чума не скрыла своего отвращения.

— Ты предал всех. Никому не нужное существо, которое сдохнет, стоит завершить нашу цель. Ты растворишься в небытие, где о тебе никто не будет помнить, потому что ты предатель. У Астарота есть мудрый закон, который прячет убитых предателей — он просто сбрасывает прах в лаву, а душа отправляется в самое ужасное место в этом мире — в небытие, где блуждают души, которые не умеют ни дышать, ни чувствовать, ни слышать, ни летать. Они перемещаются по чёрным деревьям и умирают с голоду... но они ведь души пустые!
Чума истерически засмеялась. Незаметно от всадница Голод прижал к лицу руку и не мог свыкнуться с мыслью, что Чума больная на голову.

«Безумие присуще только блюстителям запретного знания. Чума не имеет возможности «сойти с ума» и стать сумасшедшей. Она — лишь ожившая эмоция, что отражает — Завоевание, а не безумие.»

Что не так с Чумой?

Когда всадницу одолел гнев, она призвала своих отравленных крыс и безжалостно заколола их когтями. Стоя в мёртвых тушах белых грызунов, она слизывала кровь с пальцев, а глаза её приняли кроваво-красный цвет, что невозможно, потому что у всех всадников белые глаза. Голода напрягло поведение Чумы, и он незаметно от неё сделал шаг назад.

— Стой, — растянула Чума и резко повернулась к Голоду.

Взмахом руки её ногти стали острее, чем были до этого, и сейчас больше были похожи на перчатку с лезвиями. С губ Чумы стекала кровь, а к её ботинкам прилипли останки грызунов. Голод сдержал тошноту, ибо его всегда пугает жестокость. Чумная крыса — тоже животное, и Чуму нужно наказать, думал он.

— Тебе не было жалко этих животных? Ты совсем головой полетела?! Даже если крысы заражены, они животные!

— Всадник не выбирает, кому его убить, чтобы удовлетворить жажду крови, — заявила Чума, на лице которой заиграла улыбка во все зубы, а глаза широко расширились.

Кольцо на её руке держалось на честном слове и норовило упасть. Надев его во второй раз, Чума пострадает, и она, кажется, это учла. Когда кольцо упало с её пальца, она попыталась на него наступить, но не смогла раздавить. Кольцо Мон-Геррет сделано из прочного красного металла, который можно найти только в Аду. Кольца выкованы только искусными кузнецами, которым доверяет Астарот. Только такие кузнецы изготавливают кольца так, что их невозможно разбить даже уронив на них что-то.
Голод ловко остановил Чуму, и она едва задела ногой кольцо. Голоду удалось убедить его, что кольцо не разбить, и когда Чума развернулась по направлению к своему трону, Голод взял кольцо и положил его в карман. Асмодей это увидел и предпочёл не спрашивать, хотя его мучил вопрос — зачем Голоду кольцо? Неужели решил вернуть? Акт доброты или он тоже шпион?

На троне Чума подпёрла лицо кулаком и уставилась на Асмодея, продолжая широко улыбаться. Асмодей был спокоен, но внутренне желал умереть, лишь бы больше никогда не видеть безумную всадницу.

— Освободи это существо и надень на него ошейник, — обратилась Чума к Голоду, наколдовала ошейник и бросила его всаднику прямо в лицо.

Он успел его схватить и освободить предателя. Асмодей смирился с тем, что его сделали рабом и не потребовал, чтобы его отпустили — знал, что это бесполезно, а пререкания лишь разозлят Чуму. Асмодей бы не подумал, что Чума заставит его опуститься перед ней на колени, но ему пришлось это сделать, как и Голоду. Ощутив своё превосходство среди них, Чума решила унижать их всеми возможными способами и после победы над Смертью убить их лично. Над миром властна только она — завоевательница на белом скакуне, а не Голод и Война.

«Кагунал жёстче, чем ты... возомнила себя королевой мира? Ты просто жалкая и завистливая всадница, которая решила, что добьётся цели только убийством. Ты забыла, что взяла тело шестилетнего ребёнка и убила его. Ты — сумасшедшая, и это от тебя́ нужно избавиться, а не от Бонмал. Ты мечтаешь, чтобы люди не умирали, а страдали. Ты лишишь всё человечество естественности — все будут страдать от бессмертия. Ты эгоистичная!»

Асмодей слышал, как Голод внутренне оскорблял Чуму и смирился с его участью. Но Чума не смогла пролезть в голову к Голоду и не услышала, как он её оскорбляет. Чума читает мысли абсолютно всех, но только не членов семьи Мон-Геррет. Неужели после предательства он до сих пор считается членом этой семьи?

— Проваливайте, — бросила Чума и раскидала Всадников по разным уголкам Ада: Асмодея бросила прямо на дороге, Голода — в логово Цербера, прямо перед его лапами.

Голод, не долго думая, рванул прочь с места, когда Цербер уже проснулся. Пёс побежал за мальчиков и пытался откусить ему голову, но Голод бежал быстро и перепрыгивал камни, чтобы его не тронули. На мосту через лавовый фонтан Голод попытался пролететь, но ему не удалось. Когда Цербер уже с открытой пастью собрался убить всадника, он резко вытащил кольцо и показал его псу. Цербер уловил знакомый запах и оставил мальчика в покое, быстро убежав в своё логово. Поведение пса не осталось незамеченным и в сторону Голода двинулись стражники, поэтому он, не теряя времени, пересёк мост и побежал к месту, где под охраной находится спящий Вельзевул. Даже если он снимет мантию и предстанет членом семьи Мон-Геррет, он будет отправлен к Астароту и наказан за предательство семьи. Ему пришлось отвлечь стражу магией, которая моментально их оглушила на некоторое время. Больше внутри «спален» никого не было, и Ахерон рванул к временным покоям Вельзевула.

В его покоях горели красные свечи, пахло лавандой и играла арфа. Вельзевул по голову был укрыт красным одеялом. На нём не было одежды, за исключением нижнего белья, которое было запрещено снимать. Вельзевул несомненно был жив, но находился в глубоком сне, залечивая свои раны. Он не реагировал на раздражители не слышал звучание арфы, но она была необходима (В Аду игра на арфе имеет восстанавливающий эффект — тот, кто спит под звучание арфы может проснуться быстрее).
Голод отодвинул одеяло и оглядел тело своего дяди — его раны почти зажили, а значит, что скоро он очнётся. Руки покрылись новыми символами и стали более крепкими, сама кожа была мертвецки бледной. Ахерон взял дядю за руку и надел на безымянный палец кольцо. Стоило Голоду надеть ему на палец кольцо, как Вельзевул двинул рукой, ибо реликвия нередко могла «кольнуть» истинного хозяина, если он умудрился её потерять. Голод решил как можно быстрее убежать. Он взобрался на крышу и решил спрыгнуть с неё, чтобы в полёте изменить местоположение. Стоило ему опустить ногу с крыши, как схватили за шкирку и отбросили на витраж. Голод своим падением едва не проломил крышу над Вельзевулом. Всадник поднялся на ноги и перестал обращать внимание на мантию, которая умело прикрывала его лицо. Подняв голову, он увидел того, кого меньше всего ожидал увидеть. Вооружившись копьём, готовясь убивать, на него смотрела его разозлённая мать. Когда они встретились взглядом, Лерайе взмахнула рукой воздухе, отчего появилась охрана. Она взяла мальчика с обеих сторон и заложила руки за спиной, крепко сцепила их наручниками и порвала в клочья его мантию. Голод был готов умереть от рук Лерайе. Он стал всадником, убийцей всего живого, что ненавидела его мать. Он уже не был ребёнком. Это уже не тот Ахерон, которого родила и вырастила Лерайе. Она не чувствовала ничего, кроме отвращения. Когда она замахнулась копьём, Голод прикрыл глаза.

— В темницу его. Проследить, чтобы он не вышел. Его ждёт суровое наказание. — Лерайе наклонилась, коснулась копьём подбородка Голода и разозлилась ещё больше, отчего её глаза загорелись ярким пламенем.

Столько гнева в этой женщине ещё не было никогда.

— Ты нарушил закон и предстанешь перед Андромалиусом. Ты не ребёнок, поэтому судить тебя будут, как взрослого.

— Мама... — пытался воззвать Голод Лерайе.

— Ты мне не сын, Голод. Ты убил моего сына.

С этими словами она ушла, оставив всадника полностью разбитым. Когда его переместили в особую камеру в центре тюрьмы, которую с четырёх сторон охраняли демоны, Голод окончательно разочаровался. Он виноват в произошедшем и том, что у него больше нет семьи. Астарот обязательно узнает об этом и не будет просить Андромалиуса о смягчении наказания. Если главный судья решит казнить всадника Голода — так тому и быть, и никто не вправе изменить его решение. Даже Астарот, являющийся Сатаной, не имеет власти над судьёй, который рассматривает и подписывает законы. В своей камере Голод сидел по центру, чтобы быть вне досягаемости. Он представил, что произойдёт, если его убьют — Чума перестанет быть сдержанной, и тогда начнётся настоящее безумие.

***

Бартоломео сидел в ванной комнате, когда начался приступ. Сидя спиной к двери он чувствовал, что за ним наблюдает незримый и негативный. Он раскромсал запястье и наблюдал за тем, как с раны медленно сочится кровь и улыбался. Это была безумная, широкая улыбка, почти во все зубы. Когда капли крови падали на белую плитку, Бартоломео не замечал их. Он был сосредоточен на ране, что сделал. В голове роилось множество эпизодов чьих-то смертей, костяного трона и горящего мальчика. Затем появился погребальный костёр, безумная девочка, слизывающая кровь с пальцев и... Бонмал, державшая в руке кинжал, лицо которой было полностью в крови. Её взгляд в точности как взгляд Бартоломео — полон безумия и удовлетворения. После жутких эпизодов возникли горящие здания, раскол мира и мальчик, похожий на Бартоломео в обломках. Это вполне реальное будущее. Но когда появился эпизод чьего-то ритуального жертвоприношения, мир вдруг очистился, а всадники успокоились.
Когда в голове перестали появляться живые фрагменты, Бартоломео ощутил, как по по подбородку стекает кровь. Он взял карманное зеркало и посмотрел на себя. Широкая улыбка на устах, безумные распахнутые глаза... кровоточащие. Бартоломео не мог изменить эмоцию — у него просто не было сил. Будто что-то заставляло его строить эту гримасу, и он предположил, что это дело рук мальчика из головы.

— Барто?

В ванную постучалась Розель. Когда Бартоломео не открыл, она поддела ручку складным ножом и распахнула дверь. Когда она заметила в отражении зеркала лицо Бартоломео — рискнула перевернуть его и испугалась.

— Ты по локоть в крови... — заикнулась она и отступила назад, не рискнув дальше пытаться говорить с Бартоломео.

Он не двигался с места, лишь изредка дёргал головой и тихо смеялся, пока его смех не превратился в истошный крик.

— Конец всему... конец миру. Если не усмирить её, все погибнут. Мир затопит кровью. На троне из человеческих костей и черепов будет восседать Он. В ком Его гнев, тот всё и уничтожит... если не отправить виновника в небытие, не принести его в жертву, чтобы спасти Солнце, мир превратится в некрополь.

Бартоломео истерически засмеялся и прижал руки к голове, желая выбросить мысли из головы. Глаза продолжали кровоточить, и Розель взяла в руки свою бритву, чтобы на всякий случай дать отпор. Розель рискнула приблизиться к нему. Только сейчас она увидела наполненную ванную, поэтому резко взяла Бартоломео за волосы и окунула его голову в ванную. Он начал захлёбываться и стучать по ванной, и тогда Розель его вытащила. Бартоломео пришёл в себя и не сразу понял, что произошло. Когда он увидел небольшую лужу крови и рану на руке, Бартоломео всё понял.

— Да что с тобой происходит... — Розель упала на колени и почти обняла мужа, но он отполз от неё.

Он осознал, что напугал жену и не хотел её обнимать. Он думал, что она в нём разочаруется и бросит.

На крик Бартоломео прибежали Томи, Нейтан и Роальд. Томи уже не волновала её обида на брата — он мог пострадать. Она присела рядом с Бартоломео и обхватила его за щёки. Бартоломео задыхался от чего-то, но стоило Томи его коснуться, как всё прошло.
Роальд уже не мог представить, что снова стало причиной приступа Бартоломео, но благо он не видел всего. Не видел красных глаз и кинжала, который Бартоломео взял неизвестно откуда и вонзил себе в ладонь. Единственное, что не ускользнуло от Роальда — измазанные в крови губы.

— Что, блядь, происходит... — не сдержался Нейтан и опёрся об дверь, пока его жена на коленях пыталась привести брата в чувства.

Он не думал, что Томи так легко и быстро простит брата после попытки убить её.

Розель вытерла губы и глаза Бартоломео. Теперь ничего не кровоточило, и Розель облегчённо выдохнула. Почему то она решила, что спасла мужу жизнь, но даже если бы Розель не вытащила его голову из воды вовремя, это бы ментально сделал кое-кто другой.
Когда Бартоломео прижался кровавой рукой к сестре, сжал её, как в тисках, что Томи в испуге встала. Тогда Бартоломео прижался головой к её бёдрам и обвил ноги, не желая отпускать сестру. Ей были не нужны подобные унижения, поэтому она потребовала, чтобы Бартоломео встал, но он отказывался и продолжал прижиматься. Моля её о прощение, он едва не заплакал, но Томи всё равно приказывала ему подняться. В какой-то момент он всё же встал и глубоко вздохнул.

— Прости меня. Понимаю, глупо просить прощения после того, что я чуть тебя не убил... я не смогу объяснить своего поступка, но прошу тебя, поверь... я не хотел причинить тебе вреда.

Томи улыбнулась. Казалось, что всё прошло, и она его простила, но неожиданно она отвесила Бартоломео звонкую пощёчину, что он едва не упал.

— Я тебя прощаю, но какого чёрта ты пытался совершить самоубийство?! Астарот всё мне рассказал! Ты поступил глупо и необдуманно, едва не проглотил те таблетки! А если бы Астарот вовремя не спохватился? У тебя бы пена изо рта пошла, и ты бы умер! Может тебе всё равно на свою жизнь, но нам — нет. У тебя нет ни совести, ни жалости. Ты эгоист, раз не думаешь ни о ком, кроме себя. Вечером, когда мы прилетим домой, ты на моих глазах поблагодаришь Астарота, ясно?

Бартоломео кивнул.

Сестра всегда была для него авторитетом. Даже во время ссор он всегда уважал и продолжал любить Томи. Она для него — человек, на которого нужно равняться. От радости, которую Бартоломео не показал, он обнял сестру. Томи прижала брата к себе, погладила по голове и поцеловала в макушку.
Когда Бартоломео окончательно пришёл в нормальное состояние, его проводили до кровати, чета Ямамото ушла, а Роальд присел на край кровати и сказал:

— Утром нужно поговорить. Насчёт Астарота, — подчеркнув имя Мон-Геррет, попросил Роальд и ушёл, пожелав всем спокойной ночи.

По просьбе Розель Бартоломео спустил воду в ванной и отложил таблетки. В такое время у обоих пропал сон, но Розель ни в чём не винила мужа. Она переживала за него и верила, что Астарот выяснит причину приступа Бартоломео и поможет ему. Ей нужен её любящий муж, которого она полюбила одиннадцать лет назад.
Когда Бартоломео опустился на подушку, Розель обняла мужа и положила голову ему на грудь. Рисуя линии, она не заметила, как сильно напрягся Бартоломео. Когда она хотела поцеловать его в губы, Бартоломео вдруг заговорил:

— Если подобное повторится — забирай дочь, мои деньги и уходи. Я не хочу, чтобы вы пострадали, Рози.

Розель села на него и обхватила руками щёки. Она сказала, что не бросит мужа и обязательно поможет в случае приступа, тем более она, кажется, уже знает, как его усмирять. Розель слезла и накрылась одеялом. Когда Бартоломео лёг рядом и взял Розель за руку, она удивилась. Розель прижалась к Бартоломео, положив ему ногу на живот. В таком положении она закрыла глаза и была готова уснуть, пока Бартоломео смотрел в потолок. Когда Розель уже уснула, Бартоломео накрылся одеялом и прикрыл глаза.
Через час он резко проснулся, словно упал во сне, но на самом деле ничего не произошло. Он вдруг осознал, что проснулся потому, что Вельзевул наконец залечил свои раны и пришёл в себя.