Душ вместе
Я недовольно скрипу зубами, с усилием и в то же время осторожностью стягивая с себя перепачканную в грязь и кровь одежду, вернее то, что осталось от некогда хороших шмоток. Тряпка одна за другой падает на холодную плитку ванны, что находится в баре «Хомра», и я болезненно пыхчу от каждого движения, неприятной болью пронизывающее всё тело.
Многие не замечают, но такое происходит почти каждый раз, когда мы, Красные, сталкиваемся с Синими. Хомравцы в очередной раз веселятся, создавая хаос и беспорядок вокруг. Скипетр-4 в очередной раз находит нас, чтобы воспитать путём очередной стычки. И в очередной раз обе стороны перебарщивают с силами и выходят за рамки дозволенного, что заканчивается взрывами, порезами и порванными вещами. Обычно мы не заходим так далеко, но если Микото захочет биться что есть мочи, то и команда продолжит ровно столько же. Не знаю, может из-за того, что я девушка, или из-за того, что я новичок, но я всегда выхожу из схватки в самой плачущем виде: разорванные и грязные вещи, спутанные волосы и лицо в чёрной саже, как у несчастной сиротушки, что ежедневно подвергается избиениями. Но самое неприятное — это ссадины и раны, жутко зудящие при каждом лёгком движении.
Примерно также выглядела я сейчас, измученно глядя на своё отражение в небольшом зеркале. И единственное, за что я больше всего переживала, — так это разбитая губа и небольшой синяк под глазом. И как я завтра на работу пойду, с таким-то видным лицом? Ещё стыднее показаться такой Микото и хомравцам. Они из вежливости не засмеют, но мне всё равно будет стыдно, когда кто-то посмотрит на меня.
Горячая вода обжигает, только я покрутила ручку крана, и раны начинают невыносимо ныть, что звериный рык вырывается из горла и, кажется, мог быть услышанным даже на первом этаже. Быстро переключаю на холодную, но кожа продолжает зудеть и приобретать розоватый оттенок. Кровь с сажей смешиваются с водой в ногах и уходят в небольшое отверстие, оставляя за собой лишь не зажившие раны и открывая обзор на новые. Колени, локти, руки и плечи — всё словно выжигается огнём, а я продолжаю терпеть, стиснув зубы, чтобы прочистить раны и приобрети чистый вид, от которого хотя бы я не буду шарахаться в зеркале. Вскоре боль немного отпускает, и я облегчённо опираюсь руками о плитку ванны, начиная чувствовать себя немного лучше.
Я не обращаю внимание на то, как хлопает дверца комнаты и за спиной шуршит одежда, плюхаясь на пол, как открывается задвижная дверь душевой и внутри становится вдруг тесно. Его руки мягко обнимают меня за талию и гладят живот, рядом с ссадиной на плече чувствуются горячие губы.
— У тебя раны по всему телу, — негромко, но чётко говорит Микото.
— Знаю.
Микото никогда не бывает ранен. Серьёзно, он даже в самой яростной схватке умудряется оставаться целым и невредимым. Не то, что я или остальные ребята, которые тоже умудряются иногда порезаться. Несмотря на его обыденную неспешность, спокойствие и хладнокровие, он становится другим человеком на поле боя — неуловимым, выносливым и чертовски классным, очень похожим на льва, что твёрдо ступает среди своих и яростно борется с врагом. Идеальный король, что уж сказать.
— Пусть я уже давно с вами, но недостаточно сильна, чтобы отделываться небольшими ранениями. Странно, но я и сама не замечаю, как раны появляются на моём теле. Я вспоминаю об этом, когда выбиваюсь из последних сил.
— Почему ты не остаёшься с Тоцукой и Анной?
— Потому что я знаю, что могу больше.
Вернее будет сказать, что я не могу стоять сложа руки и смотреть, как бьются остальные. Я не хочу смотреть на то, как они проносятся мимо, издают боевые возгласы, отмахиваются кулаком и наносят удар, в то время как внутри меня разгорается такой же огонь. Он растёт, барахтается и молит о том, чтобы я выпустила его наружу. Татара не дерётся не потому, что он слабее остальных, а из-за своих личных принципов и неприязни к собственному насилию. Если остальные могли с этим жить и применять, то он попросту не мог. Также, как Анна — маленькая девочка, достаточно умная, но всё равно девочка, которая не должна иметь к этому отношение. А я? Я же дралась лишь для того, чтобы стать сильнее себя прежней, суметь в любой момент дать отпор и защитить себя. А живая практика и боль — лучшие учителя в этом.
Суо за плечи разворачивает меня к себе и долго изучает моё лицо. Сам себе мычит, проводит большим пальцем по губам и под глазом, рядом с фиолетовым фингалом. И наконец смотрит мне в глаза, глубоким взглядом пронизывая меня насквозь. Иногда я задаюсь вопросом: почему у людей бывают такие глаза? Бывает, что ты ничего не значишь для человека, только впервые его увидел, а его глаза уже посмотрели не просто на тебя, но и куда-то глубже, затронув что-то непонятное и непривычное. И даже если ему будет также плевать, тебе всё равно кажется, что произошло нечто невероятное. Или же наоборот: тот, кто видит гораздо больше, имеет самый обычный взгляд, вроде бы такой же, как и у всех.
Мы встречаемся, а я до сих пор не знаю, о чём он обычно думает, насколько наружное лицо совпадает с его внутренним состоянием, когда ему больно и одиноко, думает ли когда-нибудь сводить меня на свидание — да всё, что угодно, но почему-то всегда остаётся прикрыто его спокойствием и монотонным выражением лица. Я замечаю секретов в нём столько же, сколько и мелочей, если не больше. И пусть мы встречались, я не имела права вторгаться в его личное пространство, если он сам не пойдёт мне навстречу. Я не спрашивала о его родителях, первой влюблённости и проблемах. Он же не пытался заводить об этом разговор.
Однако я знала, насколько у него крепкое тело. Знала, где можно водить руками. Где находятся небольшие шрамы. Где ему нравятся мои поцелуи. Насколько у него мягкие волосы, пусть они похожи на солому. И насколько властные руки. Он был нежным и уверенным, что без раздумий мне хотелось стать к нему ближе, ощутить всем телом и побыстрее пойти в спальню. Были у него участки, где мускулы под моими руками напрягались и непроизвольно вздрагивали, словно ему неприятны эти прикосновения, что я мигом уводила ладони в другие места, от которых его телом тут же расслаблялось. Его волосы уже отрасли и из-за воды падали прямо на глаза, поэтому я запускала пальцы поглубже, оттягивая пряди назад. Микото любил целовать мой лоб. Это происходила даже чаще, чем с шеей, но казалось мне настолько умилительным, что невольно закрывались глаза, а кожа на лице горела под ладонями, гладящими мои щёки. Это было единственное детское действие, что он мог делать при мне. И даже этому я была безумно рада.
Мы долго простояли под душем, совершенно позабыв о моих свежих ранах, недовольном возгласе Кусанаги за дверью, который тоже спешил принять душ, и об экономии воды, о чём тот же Кусанаги постоянно повторял. Мы много целовались, несмотря на разбитую губу, гладили друг друга и обнимались, пытаясь всё сильнее прижаться к друг другу. И остановились, когда полилась совершенно ледяная вода. Похоже, всё-таки бармен устроить нам воспитательную взбучку. А после этого можно будет продолжить всё упущенное в спальне...
Даже когда я чувствую себя уродливой, ты продолжаешь смотреть мне в глаза и целовать, словно ничего и нет.