В розарии

Поздно ночью.

Клофф снова пришел в каюту. И он посмотрел на упавшего в обморок омегу, тяжело дышащего в темноте с болезненным выражением лица. Его бледная кожа все еще была покрыта легкими синяками, оставшимися после того, как он в гневе ударил его после разговора с их сыном.

Он стал очень слабым. Это было вполне естественно, ведь он родил четверых детей. Даже если бы он был омегой, мужское рождение не поощрялось. Всего один-два, максимум три. Более того, Аэлок даже не был прирожденным омегой. Он был все еще жив только благодаря своей сильной жизненной силе как Альфы ранее. Поэтому он не мог умереть раньше и страдать еще больше, но теперь даже эта жесткая жизненная сила угасала.

Аэлок был очень похож на его покойную жену Рапиэля. Но поначалу он не думал, что у них есть что-то общее. Его покойная жена обладала вдумчивым и дотошным характером, а Аэлок был высокомерным и неприятным аристократом. Но глядя на Аэлока, который сейчас умирал, казалось, что они действительно принадлежали к одной родословной. Особенно после родов линии тела Аэлока стали тонкими и круглыми, что сделало его настолько похожим на Рапиэля, что иногда его сердце билось быстрее.

“Я сумасшедший.”-Сказал он себе. Ему было очень стыдно за себя. Даже если это была месть, было отвратительно чувствовать себя возбужденным, глядя на врага, который жестоко убил его жену. Он был худшим из тех, кто впадал в противоречие всякий раз, когда видел Аэлока.

Клофф имел приблизительное представление о том, что пришлось пережить Аэлоку на закате своей жизни. Чтобы добиться успеха, не имея ничего, иногда ему приходилось объединяться с теми, кто отказался от своей человечности. Он хорошо знал физиологию тех, кто отчаянно боролся на дне своей жизни. Он тайно плакал каждый день, страдая и испытывая боль, но Аэлок, казалось, был другим.

Когда Аэлок вернулся в поместье, Клофф испытал неописуемое чувство, увидев его, излучающего благородство с головы до ног, одетого в старую, рваную и простую одежду. Он держал голову высоко, как будто ничто не могло его запятнать, и у него все еще были старые манеры со слабой улыбкой.

От того, как он смотрел прямо на него, у него по коже побежали мурашки. Он хотел обидеть неприкосновенное и блестящее существо, высмеивая его графский титул и его семью, но это было ребячеством. Несмотря на свой бледный и увядший цвет лица, Аэлок спокойно справился с ситуацией, легко комментируя картины будущего нового художника и элегантно попивая чай. Затем, как дворянин, откликающийся на приглашение хозяина, он с соблюдением этикета упомянул о ребенке.

«Ваш ребенок прекрасен».

Клофф подумал, что Аэлок издевается над ним, называя рожденного им ребенка так, как будто он чужой ребенок. Он был отвратительным существом, у которого вообще не было эмоций. У него возникло желание разбить эту нерушимую маску.

«Это потому, что он был похож на свою мать».

Он намеренно посмеялся, отметив, что эти дети были собственными Аэлоком.

Аэлок, казалось, был шокирован этим. Клофф никогда не видел его таким потрясенным резкими словами. Клофф был вполне доволен неожиданной реакцией. Даже в разгар шока Аэлок вежливо похвалил чай и покинул поместье с утонченной благодарностью, которая не была ни чрезмерной, ни недостаточной для гостеприимства.

Глядя, как он уходит от окна, Клофф почувствовал себя странно. Шаги Аэлока всегда были легкими, как будто он танцевал, но теперь они казались невесомыми, как будто его мог унести ветер. У него было предчувствие, что слабый силуэт может исчезнуть в любой момент, что он никогда больше его не увидит. Он быстро приказал привратнику Хагену следовать за ним.

Поздно вечером сторож вернулся с мокрым и растерянным Аэлоком.

«Я спас его от прыжка в реку».

Аэлок был в обмороке, он дрожал, губы были синие. Клофф обнял его и понес в ванну. Он провел его в ванную, примыкавшую к комнате бывшего графа. Когда горячая вода наполнила ванну, он снял с Аэлока одежду. Его тощее тело было покрыто неизвестными шрамами и грязью.

Когда его поместили в теплую воду, он запаниковал от резкого изменения температуры. В обморочном состоянии он не мог нормально дышать. Он дрожал и задыхался, поэтому Клоффу пришлось помочь ему дышать, поцеловав его. Аэлок не смог сесть прямо и соскользнул в воду, поэтому ему ничего не оставалось, как обнять его в ванне, даже не снимая с себя одежду.

Тонкие ноги плавали в плещущейся воде, как веточки. В отличие от его собственных ног, обернутых темной тканью, бледные ноги Аэлока вместе с его бессильными свисающими руками выглядели так, словно растворялись в горячей воде. Он держал его костлявую и неподвижную руку, переплетая их пальцы. Голова Аэлока естественным образом упала ему на плечо, касаясь и смачивая затылок. Его тонкое дыхание эхом отдавалось в его ушах.

— Я не позволю тебе умереть так легко.

Клофф не мог поверить, что Аэлок пытался покончить с собой. Он не знал, ненавидел ли Аэлок его так сильно за то, что он насмехался над тем, как он родил своего ребенка. Он не мог описать свои чувства в тот момент. Все, что он помнил, это то, что он не мог позволить этому закончиться вот так, подогреваемый его пылающим гневом.

Ему хотелось сделать его несчастным, заставить плакать и кричать, как он, заставил его страдать. Сначала он намеренно накачал его наркотиками, чтобы разрушить его самооценку и просто чтобы он родил ему ребенка.

Затем он увидел влажные глаза, которые хотели, чтобы он проник в омегу, когда у него была течка. Это были те несколько раз, когда Аэлок проявлял эмоции, поэтому он испытывал тошнотворное чувство триумфа и насиловал его снова и снова. Несмотря на то, что он знал, что его искусственно созданное омега-тело не выдержит повторных беременностей и родов, он не остановился. Ему хотелось, чтобы он терпел еще больше боли и больше кричал. Подпитываемый горькой ненавистью и злобой, он продолжал в том же духе.

Когда он нашел его умирающим от голода в одиночестве в хижине сразу после рождения их первого ребенка, Клофф пришел в ярость от мысли, что он так легко отпустил его. Несмотря на его неоднозначное тело, похожее одновременно на Омегу и Альфу, Клофф взял его на руки и отнес в поместье, чтобы спасти ему жизнь. По дороге Аэлок пришел в сознание, затем высокомерно улыбнулся и обвил руками шею Клоффа, заставив того дрожать ценой своей властной уверенности.

После рождения второго ребенка он просто отложил его в долгий ящик и забыл о нем. Нет, он неустанно пытался его забыть. В отличие от их второго ребенка, который походил на него самого, их первый ребенок по мере взросления становился все более и более похожим на свою биологическую мать. Он настоял на том, чтобы назвать его Рапиэлем, но каждый раз, когда он называл его по имени, он чувствовал боль в сердце. Именно тогда он понял, что попал в ловушку ада, который сам для себя создал, охваченный ненавистью и потерявший рассудок.

Он налил еще горячей воды, чтобы не замерзнуть. Убедившись, что цвет лица Аэлока вернулся, он отвел его обратно в хижину и уложил. Он не мог позволить себе быть достаточно щедрым и предоставить ему комфорт в поместье. Ему пришлось страдать еще больше. По крайней мере, пока он не пролил неконтролируемые кровавые слёзы.

Он не знал почему, но когда Аэлок проснулся, он больше не пытался убежать. Дверь хижины не была заперта, и ворота усадьбы не помешали ему выйти. Но он всегда был рядом, как человек, запертый за прозрачной решеткой. Из окна поместья он наблюдал, как он ходит туда-сюда между хижинами.

Он чувствовал себя странно, когда Аэлок качал приготовленную воду. Подумать только, что граф, который с гордым видом командовал им, мог сделать такое. Усвоил ли он это, когда был на закате своей жизни? Он думал, что Аэлок выдержит это, ничего больше не ест и не пьет. Он ожидал, что тот будет упрям ​​и потребует, чтобы с ним обращались с уважением.

Однако он не покинул каюту. Он даже не стал искать Клоффа, как в тот день, когда тот пришел в поместье с кровью между ног. Он был странно зол. Он специально привозил ему необработанные, трудные в обращении овощи.

На следующий день из салона поднялся небольшой клубок дыма. Но Аэлок все еще был там.

Глядя на него, лежащего на жесткой кровати, он отряхнул влажные волосы, прилипшие ко лбу.

Каким бы жалким и несчастным он ни был, он не мог не источать свое врожденное благородство. Даже лежа на ветхой кровати без всего, он выглядел достаточно элегантно, чтобы в нем можно было признать дворянина. Его голубые глаза, всегда смотрящие прямо перед собой, обладали ни с чем не сравнимым достоинством. Недавно он осознал, что его стремление к мести и завоеваниям также заставило его хотеть уничтожить это достоинство.

Независимо от мотива, находясь рядом с омегой, который родил с ним четверых детей, когда он тонко улыбнулся, это стимулировало альфа-инстинкты Клоффа. Это, в сочетании со случайными событиями, напоминавшими ему о старой ненависти, всегда приводило к неконтролируемым ситуациям, подобным взрывному спусковому крючку.

Даже в тот момент, когда он умирал от неоднократного насилия, Аэлок все еще выглядел утонченной роскошной куклой. Единственное, что делало его похожим на человека, это время от времени дрожащие глаза. Всегда было сомнение, дышит он или нет.

Клофф сел на край кровати и наклонился, чтобы приложить ухо к носу Аэлока. Он почувствовал слабое дыхание, и когда он повернул голову, их губы соприкоснулись. Губы Аэлока были сухими, слегка холодными и грубыми. Они были похожи на влажные и мягкие губы Рапиэла, но ощущались совсем по-другому.

Аэлоку было холодно. Холодные, как его дыхание, его руки и ноги были такими же холодными, как и его душа. Единственное, что в нем было живого, — это его надменные глаза, внимательно изучавшие всех остальных. Даже они теперь были окутаны тонкими веками, обнажавшими вены.

Клофф хотел снять с него эту оболочку, не похожую на человека. Чтобы он прижимался к нему и умолял о нем. Не просто из страха, а бросить все, обнажить свою откровенно уродливую натуру, упасть еще ниже, чем люди, на которых он смотрел свысока. Он хотел, чтобы Аэлок горячо выкрикивал его имя. Чтобы Аэлок стал обычным человеком и страдал от грехов, которые он сам создал.

Для этого ему нужно было сохранить ему жизнь. Если бы он умер, было бы бесполезно. Клофф лежал рядом с замерзающим Аэлоком, согревая его тело. Проведя несколько лет вместе через течки, теперь у них были похожие запахи. Это было иронично. Испытывать такое глубокое чувство облегчения от того, что держал во сне кого-то, кого он ненавидел так сильно, что мог вырвать себе сердце. Это также было доказательством того, что они оба стали одинаково мерзкими.

Как он всегда знал, омеги находили стабильность в запахе альфы, с которой они постоянно спаривались. Пока он держал его и вытирал холодные руки и ноги, к Аэлоку постепенно возвращался бледный цвет лица. Даже во сне он с томным вздохом впился в его объятия.

Так было всегда. Несмотря на холодный взгляд и отношение Клоффа, Аэлок никогда не бунтовал, даже если ему угрожали поднятой рукой или злобно ругали. В отличие от того, что сделал бы любой нормальный человек. В нем всегда было что-то упрямое, что злило и раздражало Клоффа еще больше.

Когда у него родился второй ребенок, пока он жил в поместье, Аэлок стал высокомерным, как если бы он был любовницей виконта, отдавая приказы всем. Однако когда они вернулись в хижину, все изменилось. Он думал, что его бесконечная высокая и могучая самоуверенность наконец начала исчезать. Но его природа осталась прежней.

Теперь Аэлок ничего не ждал от Клоффа. Аэлок жил, больше ничего от него не желая, как будто обвиняя самого Клоффа в том, что он зациклился на прошлом. Если бы он заплакал или проявил какое-то затруднение, возможно, он не был бы так пренебрежительно к нему, даже если бы его высмеивали.

Прошло много времени, сменились времена года, и у них родилось еще двое детей, но Клофф все еще боролся со злостью и ненавистью, не в силах спастись от смерти Рапиэла, в то время как Аэлок двигался вперед. Он готовил сам и стирал белье. Какое бы оскорбление он ни получал, он отвечал тонкой улыбкой и начинал жить, как мог.

Неужели он отпустил что-то на перекрестке жизни и смерти? Или все стало пусто? Даже если его грубо изнасиловали, он просто хныкал. Когда он забеременел, то родил ребенка, как было приказано. Отсутствие желания чего-либо означало отсутствие необходимости бороться. Даже если он был один, он жил и счастливо смеялся.

Нет. Это было абсолютно нехорошо.

Как бы сильно он ни ненавидел себя, страдал от боли и конфликтов, так же должен был и Аэлок. Клофф обнял худое, запыхавшееся тело так, будто мог его раздавить.

«Хочешь заняться сексом?»