Стимулятор

Багажник Мерседеса упрямо не желал закрываться. Ньют Уиллер, краснея, налегал на него всем весом.
— Что ты туда втиснул? — процедил он сквозь зубы, обращаясь к Томасу. — Я же говорил — на сутки. Я не собираюсь задерживаться в «отеле Уиллер» дольше.
— А разве ты не проживаешь там на полном all inclusive? — Томас лениво извлек свой скромный рюкзак, освобождая место. — Дело, понимаешь, не в количестве вещей. Дело в том, что твой багажник предназначен для перевозки букета сирени. Или, на худой конец, котенка.
— Проживал, — бросил Ньют.

Раздался удовлетворяющий щелчок. Ньют, будто боясь, что багажник передумает, ринулся к водительскому месту. Томас последовал за ним на соседнее.
— Как только турнир закончится, — рявкнул Ньют, поворачивая ключ зажигания, — я немедленно сниму себе конуру. Сыт по горло этой патриархальной идиллией.
— Хорошая мысль, — кивнул Томас. — Полагаю, после турнира твоя карьера резко пойдет вверх. Возможно, даже обретешь финансовую независимость.
Ньют фыркнул. Наступила пауза, которую Томас мысленно измерил — примерно восемьдесят метров пути.
— Ты правда так считаешь? — не выдержал Уиллер, и в голосе его проскользнуло неподдельное смущение. — Что будут еще приглашения?
— Еще бы. Публика тебя обожает. Так что, если не передумаешь, у тебя есть все шансы.
Ньют расцвел. Машина тронулась, и Томас почувствовал легкое головокружение.

***

На сей раз Ньют не уплетал пачками «читос» и не раздавал странные указания. Томас заметил резкую перемену. Словно парень за одну ночь перешел из разряда инфантов в категорию юношей. То ли день рождения подействовал на него столь отрезвляюще, то ли нервное ожидание встречи с родителями, то ли их вчерашний разговор в Макдональдсе возымел неожиданный педагогический эффект.
Перед отъездом Ньют сунул Томасу на колени бумажный пакет. Там обнаружились яблоки, бутылка воды, сэндвичи с курицей. Правда, на дне змеились два сникерса. Томас, к своему удивлению, уже не испытывал к ним прежней ненависти.

Ньют молчал первые полчаса, впившись в дорогу. Томас тоже молчал. Ему нравилось это состояние — полная капитуляция воли. Он даже вздремнул, а разбудила его приглушенная гитарная музыка.
— Слишком громко? — встрепенулся Ньют. — Я убавлю.
— Нет, все в порядке, — отозвался Томас. — Прикольная песня.
Звучал «Forest Life» Маккаферти. Томас изучил его творчество вдоль и поперек, штудируя фейсбук Ньюта в минуты тоски.
— Знаешь таких? Я аж на концерте их был.
— Знаю. Недавно, впрочем. Увидел у тебя на странице и заслушал до дыр, — неожиданно разоткровенничался Томас.
Ньют улыбнулся:
— Круто. Приятно, знаешь ли.

Машина неслась. Томас украдкой наблюдал за Ньютом. Ветер трепал его непокорные волосы. Во рту — сигарета, на носу — узкие солнечные очки. Легкая фланелевая рубашка, потертые джинсы. У Томаса в голове застучал примитивный метроном: «Вау. Вау». Он отвернулся к окну, пряча широкую улыбку в ладони.
— Ты сказал Ненси? — внезапно спросил Ньют.
— Я сообщил, что мы едем к тебе. Сегодня утром.
Тема Ненси висела между ними тяжелым свинцовым колоколом.
— Ты знаешь, мог бы и ее позвать. Забыл тебе вчера сказать, — Ньют выдавил это предложение с таким видом, будто предлагал прыгнуть с парашютом.
— Она в Лондоне. В клинике. Так что физически не могла бы.
— А, точно! Круто! — Ньют смутился и покраснел. — То есть, не круто, конечно... А клиники там, говорят, ахуенные.
Он смолк, осознав всю глубину своей бестактности. Томас сделал вид, что не заметил.
— Она... она не возражала? — не унимался Ньют.
— Нисколько. А что?
— Мне кажется, Ненси меня недолюбливает.
— Показалось.
— Нет. Я чувствую.
Он сжал руль так, что костяшки побелели. Жест был красноречивее любых слов.
Томас и сам чувствовал, что Ненси испытывает к Ньюту легкую антипатию. Возможно, ей претил его инфантилизм. Она всю жизнь презирала легкомыслие. Возможно, ее раздражало его сытое благополучие, его беспечность рантье, в то время как она сама пробивалась сквозь жизнь like a self-made woman. Но был и третий, самый пугающий вариант. Ненси знала Томаса слишком долго. Она видела, как он на него смотрит. Возможно, на каком-то подсознательном, женском уровне она все понимала. Томас отгонял эти мысли, как назойливых мух, но третий вариант казался ему наиболее вероятным.
— Тебе показалось, — отмахнулся он. — Она просто в последнее время на нервах.
— Из-за лечения? Что-то серьезное?
Томас не мог сказать ему, что лечение связано с ее отчаянной мечтой о ребенке. Его бросило в жар, и он приоткрыл окно.
— Так, женские дела, — буркнул Томас, глядя на убегающую дорогу.
Ньют сделал вид, что удовлетворился ответом. Такт — это единственное, чему его, похоже, научили дома.
Томаса снова стало клонить в сон. От ветра, от музыки, от близости Уиллера.

***

Эдисон проснулся от оглушительного хлопка дверцы. Ньют вышел, чтобы сказать что-то дворецкому. Они стояли у знакомых ворот. Пока Томас спал, Ньют гнал машину с безрассудством юного Шумахера.
Все было как тогда: те же кипарисы, та же противная кнопка звонка, тот же неприступный забор. Тот же Пол Санчес, поливающий газон с видом человека, совершающего таинство.

Ньют въехал, припарковался в гараже. Он не знал, что Томас уже бывал здесь — вел унизительные переговоры с его отцом о тренерском контракте. Он не знал, что Томас до сих пор числится его официальным тренером. Томаса охватила знакомая тошнотворная паника — вина, замешанная на страхе разоблачения.
«Сейчас он меня узнает, — пронеслось у него в голове. — Сейчас скажет: А, мистер Эдисон, мы уже имели честь...»
Ньют собрал вещи, а Томас застыл, наблюдая, как Пол сматывает шланг с сосредоточенностью хирурга.
— Ты чего? — окликнул его Ньют, нагруженный сумками.
— Дом твой, — сказал Томас. — Рассматриваю. Архитектура.
Врешь, — ехидно заметил его внутренний голос.
— Ну и? Пошлятина, да? — засмеялся Ньют.
Томас улыбнулся. Его смех действовал на Томаса лучше валерьянки.

Ньют подошел к Полу, пожал руку и кивнул в сторону Томаса. Дворецкий ответил вежливым, отстраненным кивком. Сердце Томаса заколотилось в предчувствии катастрофы. Пол медленно приблизился. Томас уже мысленно прощался с Уиллером.
— Добрый день, мистер Эдисон, — сказал он бесстрастно. — Ньют просил проводить вас в гостевую комнату. Позвольте мне ваши вещи.
— Добрый день, — Томас выдохнул. — Я сам. Скажите, а мистер Уиллер-старший дома?
— Энтони и Кара отбыли за продуктами. В настоящее время в доме никого нет.

Облегчение хлынуло на Томаса, как теплый душ. Он уже собрался было последовать за Полом, лихорадочно соображая, как бы успеть перехватить Энтони Уиллера и ненавязчиво напомнить ему о их молчаливом сговоре, как вдруг в кармане брюк тихо и предательски взвибрировал телефон.
Томас замедлил шаг. Достал сотовый с ощущением человека, разряжающего мину. На экране горело уведомление. Отправитель — Энтони Уиллер. Сообщение состояло из трёх слов, не требующих ответа:
«Помните наш разговор».
Томас медленно перевел взгляд на спину удаляющегося дворецкого, затем на Ньюта, который что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Ирония ситуации была достойна пера Кафки. Он стоял в центре роскошного особняка, между отцом и сыном, связанный с одним молчаливым договором о молчании перед другим.
План «перехватить и напомнить» мгновенно утратил актуальность. Напоминание уже пришло. Чёткое, лаконичное и не допускающее разночтений.

***

Гостевая комната напоминала апартаменты отеля «Ritz», но с поправкой на вкус скоробогача, который, получив внезапно деньги, руководствуется принципом «чтоб всё блестело». Пространство было выдержано в стиле, который дизайнеры, должно быть, назвали бы «благородная классика», а Томас назвал «тоска медного таза».
Здесь было всё, что положено иметь человеку, успевшему нарастить себе добротное золотое пузико. Кровать размера кинг-сайз, угрожающе огромная, один вид которой навевал мысли о вечном одиночестве. Гардероб, способный вместить скелеты всех семейных тайн Уиллеров. Потолок был украшен лепниной — херувимы с пухлыми лицами скучающе взирали сверху на происходящее. На стене висел телевизор — плоский, черный, бездушный, как взгляд преступника. Шторы из тяжелого шелка, достигавшие пола, казалось, были созданы не для сохранения приватности, а для удушения нежданных гостей. Даже собственный мини-холодильник, качеством превосходящий тот, что стоял в номере Томаса в последнем отеле, выглядел здесь не необходимостью, а очередным капризом.
«Как можно зарабатывать СТОЛЬКО, — мысленно промычал Томас, осматривая это великолепие, — и как можно тратить СТОЛЬКО на такую хуету?»

Совершив омовение в собственной мраморной ванной — с золотыми кранами, разумеется — Томас облачился в свой дорогой костюм. Жгучее любопытство, смешанное с неким смутным влечением, погнало его на поиски комнаты Ньюта. Ему страстно хотелось увидеть, где обитает наследник всего этого бархатного безвкусия.

Комната Ньюта оказалась на другом конце длинного, похожего на музейный коридор, второго этажа. По пути Томас насчитал четыре запертые двери и лестницу, ведущую наверх. «Снаружи дом казался значительно меньше», — робко присвистнул парень.
Комнату Ньюта он опознал мгновенно. На ручке двери висела знакомая, потрепанная табличка «Не беспокоить». Он смущенно постучал три раза, поймав себя на ощущении, что он не гость в доме родителей друга, а кавалер, пришедший забрать даму на свидание.

Дверь открыл Ньют. Он был одет в коричневые мятые брюки и синюю хлопковую рубашку с короткими рукавами. Рубашка выглядела так, будто ее не гладили со дня покупки. Брюки же не видели утюга, вероятно, никогда. Парень даже не заправился, и это отсутствие усилия казалось в этом доме верхом элегантности.
Томас окинул его быстрым, оценивающим взглядом с ног до головы. Его собственные итальянские брюки и белоснежная сорочка внезапно показались ему нелепо вычурными, почти вульгарными на фоне небрежной, подчеркнуто нестарательной простоты Уиллера.
— Ты все? — неуверенно уточнил Том, чтобы убедиться, что Ньют будет в этом.
— Ага, готов, — юноша выглядел рассеянным. — А что? Стой! — Его взгляд упал на красные кеды. — Думаешь, лучше черные надеть? Мать вечно ворчит, что я выгляжу как разнорабочий.
Он неумело, почти по-детски, затолкал развязавшиеся шнурки внутрь, под язычок.
— Нет-нет, всё в порядке, — поспешно заверил его Томас, сам наспех закатывая рукава рубашки, пытаясь хотя бы внешне снизить градус формальности. — Эм, а можно мне... зайти ненадолго?

Комнату Ньюта нельзя было назвать пустой в традиционном смысле. Скорее, она была аскетично обставлена — голые белые стены, минимальное количество мебели — но при этом тотально захламлена. На кровати горой лежала одежда, на единственном стуле — груда футболок, джинсов и, почему-то, несколько теннисных ракеток. Но главное было у противоположной стены. Под огромным телевизором на полках ютилась целая электронная цивилизация, Вавилонская башня из проводов и гаджетов: несколько виниловых проигрывателей разной степени древности, стереосистема японского производства, груды CD-дисков в футлярах и проектор для фильмов. Это был не уголок, это был командный пункт.
— Я почему-то думал, тут будет... больше личных вещей, — осторожно, чтобы не обидеть, заметил Томас, разглядывая голые стены.
— Да я тут, по сути, и не живу, — пожал плечами Ньют, сгребая с кровати часть одежды и сваливая ее на пол, чтобы освободить место. — Всё мое основное барахло — в Англии, в родительском доме. Сюда приехали чисто на время турнира. Отец, конечно, уже хочет выкупить этот дом на всякий случай, если я решу остаться... — он неуверенно мотнул головой. — Но я надеюсь, что они сами свалят обратно, если я... ну... если я...
— Останешься? — подсказал Томас.
— Вроде того. Но это пока из разряда фантастики. Маловероятно. Очень. Процентов тридцать, не больше. В Англии тоже есть корты, тренеры, турниры... Так что...
Томас молча кивнул. Его вдруг уколола странная, острая грусть, смешанная с досадой. Мысль о том, что Ньют может просто взять и уехать, до этого казавшаяся такой абстрактной, внезапно обрела плоть и кровь. Она засела в сознании, как заноза. Чтобы отвлечься, он махнул рукой в сторону внушительной коллекции дисков.
— У тебя тут целая фильмотека, жесть.
— Да, собирал с детства, — Ньют потупился, будто признаваясь в чем-то постыдном. — Люблю кино.
— Но сейчас же есть стриминги, — не удержался Томас, в голосе его зазвучали знакомые нотки рационального ментора. — Удобно, всё в одном месте. Я думал, ты только «Властелина Колец» в коллекции держишь для фанатизма.
— Томми, — Ньют вздохнул, и в его голосе впервые зазвучало не детское раздражение, а усталое взрослое нетерпение. Он даже поднял руку, как бы останавливая поток. — Сделай одолжение, перестань быть таким рациональным. Пожалуйста. Если сначала это казалось экзотично и даже мило, то теперь начинает по-настоящему бесить. Я... — он запнулся, ища слова, — я делюсь с тобой личным. А ты включаешь режим калькулятора.
Томас прищурился, внимательно, почти по-докторски, вглядываясь в лицо Уиллера. Тот заерзал под этим взглядом, отвел глаза, начал нервно разглаживать складки на своих мятых брюках, будто ища на них несуществующие соринки.
— Постой-ка... — медленно проговорил Томас, и на его губах появилась улыбка. — Ты что, меня стесняешься?
— Что? — Ньют фыркнул, слишком театрально для правды. — Нет! С чего ты вообще взял? Это смешно.
— О Боже! — лицо Томаса озарилось широкой, торжествующей улыбкой. — Ты правда стесняешься! В своем-то доме!
— Да иди ты! Ты идиот, Эдисон, и вообще, пошёл в жопу со своими дурацкими догадками.
— Ладно, ладно, не кипятись, это я так, к слову пришлось...

Томас уже собирался углубиться в изучение коллекции, как вдруг снизу донесся грохот, похожий на падение шкафа с хрусталем. Послышались оживленные голоса.
— Приехали, — прошептал Ньют, и в его голосе прозвучала вся мировая скорбь.
— Родители? Что ж, пойдем, представимся.
— Пошли, — Ньют потянулся к двери с энтузиазмом приговоренного..
И тут Томас увидел свое отражение в огромном зеркале шкафа. Отражение было удручающим.
— Черт, погоди-ка! — схватил он Ньюта за рукав. — А про мою новую расцветку никто спрашивать не будет? Выгляжу так, будто проиграл схватку с кенгуру.
Ньют раздраженно фыркнул, но развернулся и пристально оглядел лицо Томаса. Картина и впрямь была живописной. На бледной, обычно бесстрастной коже Томаса алели багровые отметины. Один фингал аккуратно обрамлял левый глаз, другой украшал скулу, а по носу и подбородку прошлась целая россыпь более мелких ссадин.
— Я думал, у тебя есть тональник какой-нибудь, — выдавил Ньют, избегая прямого взгляда.
— Тональник? — Томас поднял брови, что вызвало у него болезненную гримасу. — Откуда, позволь спросить, у меня тональный крем? Я что, клоун?
— Ну, не знаю... Может, Ненси дала на всякий случай? Мне-то откуда знать, что у вас в супружеской аптечке водится.
Томас закатил глаза с таким выражением, будто ему предложили купить акции разорившейся фабрики.
— Знаешь что? Я лучше пойду и сразу во всем честно признаюсь. Скажу, что это твоих рук дело. Продемонстрирую, как ты оттачиваешь на мне свой удар.
— Ладно, ладно! — вдруг запаниковал Уиллер. — Давай так... Скажем, ты упал на тренировке?
— Упал? — Томас скептически осмотрел свои руки и ноги. — И сразу всем лицом? Это должен быть очень сложный элемент.
— Ну, или мяч попал! — зашептал Ньут, суетливо оглядываясь на дверь. — Они же, мячики эти, твердые...
— Нихуя себе он полетал по мне, конечно, — мрачно проворчал Томас, потирая переносицу. — Целый рой мячей, да? Ладно, будь по-твоему. Что-нибудь придумаю.
— Томас, — голос Ньюта вдруг стал тонким, почти детским, умоляющим. — Пожалуйста, не говори, что это я. Отец... он на мне за такое живого места не оставит. Устроит лекцию о благородстве и ответственности. На несколько часов.
Томас посмотрел на его испуганное лицо, на эту маску юношеской бравады, мгновенно сползшую, обнажив обыкновенный, почти мальчишеский страх перед родительским гневом.
— Не буду, — коротко и серьезно пообещал он. — Даю слово. Ладно, пошли. Встретим мой позор с высоко поднятой головой. Или хотя бы с прилично разукрашенным лицом.

***

Стол был сервирован с той безупречностью, которая наводит на мысли не об изысканности, а о тотальном контроле. Каждый столовый прибор лежал под кристально выверенным углом, словно его только что приложили к чертежу. Хрустальные бокалы, тяжелые и холодные, отбрасывали на белоснежную скатерть скучные радужные блики. Все это напоминало не трапезу, а официальный прием в посольстве несуществующей страны.

Энтони Уиллер, мужчина с осанкой человека, привыкшего покупать оптом, поднял бокал. Его взгляд скользнул по Ньюту и увяз в Томасе с почти физической жадностью.
— Ну что же, сын, — начал он, и его голос прозвучал как скрип несмазанной двери. — Двадцать три года. Возраст, в котором Томас уже выиграл свой первый «Мастерс». Помнишь, Томас? Рим, две тысячи... какого там года?
— Шестнадцатого, — тихо подсказал Томас, чувствуя, как его прошлое нависает над столом громоздким и ненужным памятником.
— Вот именно! — оживился Энтони, — в двадцать три года! А что мы имеем? — Он обвел взглядом стол, риторически задерживаясь на своем сыне. — Мы имеем подающего надежды юношу. Надежды, которые, надо признать, пока подают весьма слабо.

Кара Уиллер, женщина, чье идеально подтянутое лицо напоминало дорогую, но давно запертую витрину, вздохнула:
— Энтони, не надо так. Ньют старается. Просто, знаешь, Томас, — она повернулась к гостю, и в ее глазах вспыхнул искусственный свет, — у него нет той... жертвенности. Той одержимости. Ты же ночами не спал, отрабатывая удар с задней линии? Я читала в твоем интервью.
— Мама, я тоже не сплю ночами, — вставил Ньют, не глядя на нее и разламывая хлебную палочку. — Я в танчики играю. Это тоже требует стратегического мышления.
— Не смейся, Ньют, — без всякого изменения интонации парировала Кара. — Томас нас понимает. Мы просто хотим, чтобы ты реализовал свой потенциал. А он у тебя есть. Где-то глубоко. Правда, Томас? Вы же тренируетесь вместе. Он хоть иногда прислушивается к твоим советам? Или как всегда — в одно ухо влетело, в другое вылетело?
Томас поперхнулся минералкой. Он ловил на себе взгляд Ньюта — уставший, насмешливый, полный молчаливого понимания всего этого абсурда.
— Ньют очень талантлив, — пробормотал Томас, ненавидя себя за эту банальность.

— Талант — это нечто реализованное, дорогой Томас, — поправил его Энтони, отрезая себе кусок ростбифа. — Потенциал — это просто красивое слово для невыполненных обещаний. Вот ты, к примеру, в его годы уже...
— ...играл в финале «Мастерса», да, — перебил Ньют, нарочито весело. — Пап, я могу тебе распечатать и повесить над кроватью график его карьерных достижений? Для вдохновения. Буду засыпать и просыпаться под твои восторженные вздохи.

Наступила тягучая пауза. Дворецкий, словно тень, подлил вина. Звон хрусталя прозвучал оглушительно громко.
— Мы не требуем от тебя невозможного, сын, — снова начала Кара, разламывая тишину, как сухое печенье. — Мы просто хотим видеть хоть какую-то отдачу. Хоть искру того чемпионского духа, который был у Томаса. Вместо этого... — она развела руками, заключая в этот жест все существование сына, — вместо этого мы видим какую-то расхлябанность. Несерьезность.

Томас почувствовал, как воздух в столовой стал густым и тяжёлым, словно его специально накачали токсичной любезностью. Его собственная слава, некогда такая яркая, теперь служила этакой дубиной для избиения собственного сына. Уиллеры-старшие бессовестно размахивали ею, причём с таким видом, будто делали Ньюту одолжение.
Томас, наблюдая как Ньют мастерски отбивается сарказмом от родительских атак, вдруг заметил одну деталь. Тарелка парня оставалась идеально чистой. Он лишь водил вилкой по краю, изображая деятельность, будто актёр, забывший текст. И чем язвительнее звучали его ответы, тем очевиднее для Томаса становилось: вся эта бравада — тонкая, как паутина, маска. Сквозь неё проступало что-то беззащитное и по-детски ранимое.

И тогда Томас под столом коснулся его колена. Жест вышел неуверенным, каким-то апологическим. Два дрожащих пальца, будто бы не его собственные, проделали этот рискованный путь по хлопчатой ткани.
Ньют не вздрогнул. Напротив, лицо его озарилось внезапной, искренней улыбкой. Взгляд, впрочем, он от тарелки не оторвал. Его ладонь накрыла руку Томаса и сжала её с такой силой, что кости затрещали. Это должно было означать спокойствие, а вышло — объявление войны нервной системе.
У Томаса в висках застучало. По спине побежали противные, ледяные струйки. Он пробормотал что-то вроде «я на секунду» и, отодвинув стул, направился к ванной, как приговоренный к месту казни.

***

Томас щелкнул краном, и из него с шипением хлынула вода. Он не стал мелочиться и просто сунул голову прямо под ледяную струю. Вода залила уши, хлюпнула за воротник, моментально промочив рубашку. Он поднял голову, отфыркиваясь, и увидел в зеркале незнакомца. Некоего бледного молодого человека с мокрыми, как у утопленника, волосами и выражением глубочайшего недоумения на лице.
— Возьми себя в руки, Эдисон! — прошипел он собственному отражению, голос звучал хрипло и неубедительно, словно он только что вышел из запоя.

В этот момент в дверь постучали. Стук был деликатный, но от этого не менее ужасный.
— Томас, всё в порядке? — раздался голос Ньюта. Голос был ровно таким, каким и должен быть голос Ньюта — спокойным, бархатистым и сейчас до мучительного неуместным.
Горло у Томаса пересохло.
— Да, сейчас выйду! — крикнул он так громко и неестественно, будто его застали за составлением тайного заговора против правительства. Пальцы сами собой начали теребить мокрый воротник.

Последовала пауза, в течение которой Томас успел мысленно перебрать все возможные исходы событий, и все они казались катастрофическими.
— Я могу войти? — наконец, спросил Ньют.
Сердце Томаса провалилось куда-то в пятки и тут же отозвалось глухим, болезненным ударом где-то в районе горла. Руки сами, помимо его воли, потянулись к щеколде. На пороге стоял Ньют. Стоял в позе человека, который только что обнаружил у себя в кармане чужой паспорт, три доллара и необъяснимую записку с угрозами. Его обычно уверенная осанка куда-то испарилась.

— Тебе плохо? — спросил Ньют, и его глаза бегло осмотрели Томаса с ног до головы, задержавшись на мокром пятне на рубашке. — Может, аптечку? Что-то от давления? Успокоительное?
И, не дожидаясь внятного ответа, он вступил внутрь тесной ванной, притворив за собой дверь. Пространство моментально наполнилось его запахом — какой-то неизвестный парфюм и легкое дыхание только что выкуренной сигареты.
Томас отступил к раковине, чувствуя холод фарфора спиной.
— Просто душно, — выдавил он, и голос его сорвался на фальцет. — От жары. Или от твоих родителей. Не пойму.

Ньют шагнул ближе. Теперь между ними оставалось не больше полуметра. Он нервно провел языком по сухим губам, и Томас поймал себя на том, что следит за этим движением.
— Я слышу твоё сердце, — неожиданно заявил Ньют, и его рука, теплая и тяжелая, легла Томасу на грудь, на мокрую ткань рубашки. Ладонь немного надавила, будто пытаясь унять бешеную дрожь. — Прямо отсюда. Оно сейчас выпрыгнет.
И тогда сердце Томаса, и без того неспокойное, окончательно сорвалось с цепи. В ушах поднялся оглушительный шум, как будто к ним приложили огромные морские ракушки.
«Всё, — пронеслось у него в голове ясно и четко. — Я сейчас умру. Прямо здесь, в этой ванной. В мокрой рубашке. Какая нелепая смерть».
Ньют наклонился и поцеловал его. Сделал это быстро, почти небрежно, в уголок губ. И сразу отстранился, изучая реакцию широко раскрытыми, испуганными глазами. Не увидев её — Томас просто окаменел, превратившись в соляной столб с мокрыми волосами, — Ньют, словно решив исправить оплошность, чмокнул его ещё раз. Уже увереннее. При этом его рука ухватила Томаса за локоть, чтобы пододвинуть ближе, и это движение было удивительно сильным.

Томас наконец нашел в себе силы сглотнуть воздух.
— Стой, я не... — он отодвинул Ньюта, его рука дрожала. — Я не... я просто...
Лицо Ньюта исказилось самой искренней паникой на свете. Он отпрянул, как ошпаренный.
— О боже, — пробормотал он, запуская пальцы в свои причесанные волосы и мгновенно их растрепав. — Извини, я просто... о чем я только думал... Я не то...
«Он тоже думал?» — единственное, что мелькнуло у Томаса в голове, ясное и отчетливое.
Щёки Ньюта, обычно бледные, залились густым, мальчишеским румянцем. Он опустил взгляд на кафельный пол, сделал вид, что с невероятным интересом что-то там ищет, даже присел на корточки на секунду, а затем резко вскочил, бормоча что-то невнятное про «воды принести», и вылетел из ванной, зацепившись плечом за косяк.
Дверь захлопнулась. Томас остался один. Он медленно, очень медленно сполз по стене и сел на пол, прислонившись к раковине. И тогда по его лицу поползла улыбка. Неуверенная, растерянная, настоящая.
Он тоже думал...

***

Томас несколько раз обошел дом, чувствуя себя частным детективом на неудачном задании. Наконец, он нашел Ньюта на задней террасе, у бассейна. Вечерние фонарики, похожие на гирлянды опьяневших светляков, трепетно подсвечивали хлорированную голубую воду. Ветер, пахнущий жасмином и тоской, лениво щекотал соломенные шляпы беседок.

Блондин неестественно раскинулся на шезлонге, словно его только что вынули из петли. Его руки были сложены на животе в мертвой, неестественной позе. Худые ноги в обтягивающих брюках нервно барабанили по пластмассовой балке шезлонга, выбивая сложную, тревожную дробь.

— Ньют, — произнес Томас, нарушая тишину. Звук собственного голоса показался ему неуклюжим и чересчур громким.
Юноша резко вздрогнул, словно его поймали на месте преступления. Он выпрямил спину и огляделся по сторонам. Заметив Томаса, он посмотрел на него несколько секунд, будто не узнавая, а затем медленно, с театральным усилием, повалился обратно.
— Чего убежал? — спросил брюнет, опускаясь на соседний шезлонг. Он обхватил колени руками, чувствуя себя нелепо, словно гигантский ребенок на мебели для взрослых.
Ньют сонливо шмыгнул носом:
— Мне стало стыдно.
— Из-за чего? — Томас почувствовал, как у него зачесался воротник рубашки. Он полез пальцем под ткань, пытаясь сохранить видимость спокойствия.
— Из-за того что я неправильно понял тебя. Я подумал... ладно, неважно.
— Скажи, — потребовал Томас, и в его голосе прозвучали нотки, несвойственные обычно мягкому Эдисону.
— Подумал, что ты тоже хочешь. Хотя это глупость, с чего бы тебе... — Ньют махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху. — Ты не гей, у тебя жена, не знаю. Я такой дура-а-ак, — он угрюмо и с наслаждением протянул последний слог, как будто пробуя на вкус это слово, а затем спрятал свое лицо в ладонях.

Мозг Томаса начал плавиться, как дешевое мороженое на солнцепеке. Но водная гладь бассейна была умиротворяюще спокойна, помогая тяжелым, нелепым словам разрывать спертый вечерний воздух.
— Не дурак, — выдавил он наконец. — Мне, на самом деле, тоже в какой-то момент хотелось тебя поцеловать...
Слова повисли между ними, громадные и нелепые, как слон в посудной лавке.
— Правда? — Уиллер повернулся к нему, пытаясь разглядеть лицо Эдисона в сумраке. Его глаза блестели, как два испуганных уголька. — Когда?
Томас почувствовал, как по спине пробежал противный, холодный пот. Он выдал первое, что пришло на ум, с пафосом человека, спасающего свою репутацию.
— Ну, тогда в спорткомплексе, когда ты плакал...
— А сегодня? — не унимался Ньют, в его голосе послышалась хрипотца. — Когда положил свою руку мне на колено?..
— Я... я растерялся перед твоими родителями, прости, — пробормотал Томас, и укоризненный ком тут же впился ему в горло, безжалостно царапая слизистую.
— Понял, — Ньют откинул голову и уставился на небо, где по темному бархату уже проступали сочные, жирные звезды. За городом их было видно даже сквозь наглую уличную подсветку.
— Злишься на меня?
— Нет, почему... — Ньют выдохнул, и его дыхание превратилось в облако пара. — Не хочу больше никогда говорить об этом, ладно?
— Да.

Повисло молчание. Оно было грубым, осязаемым, как мешок с песком. Томаса неудержимо тянуло к Ньюту, как мальчишку к запретной витрине. Его запрокинутая макушка, длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеки, приоткрытый рот и кадык, нервно двигавшийся на длинной шее — все это складывалось в картину нестерпимой, звездной тоски. Томас чувствовал себя обреченным своим желанием, которое толкало его под локоть, заставляя сделать еще один шаг.

Он поднялся и опустился в ноги блондина на шезлонг, никудышно положив ладонь на его щиколотку. Кость была тонкая и хрупкая. Ньют не среагировал, лишь поежился от прохладного ветра, но это было все, что нужно Томасу — молчаливое разрешение на вторжение.
— Мы все еще друзья? — спросил Том, и его голос прозвучал по-собачьи жалобно.
— Конечно, — ответил Ньют, не глядя на него.

Томас грустно закивал, словно получил и одобрение, и приговор одновременно. Потом он указал подбородком на узкую полоску свободного места рядом с Ньютом на шезлонге:
— Можно?
Ньют повернул голову и озарился кривой, уставшей улыбкой. Он молча подвинулся, уступая место. Томас лег рядом. Было до невозможности тесно, их тела соприкасались в нескольких точках сразу — костлявое плечо Уиллера приятно упиралось в его собственное, нога к ноге, бедро к бедру. Они лежали неподвижно, как два солдатика, пока Томас не осмелился тронуть пальцами ладонь Ньюта. Он обвел большим сухие, четкие костяшки, а затем медленно, с преувеличенной осторожностью, соединил их пальцы в замок. Сердце его колотилось где-то в горле. Он боялся пошевелиться, казалось, что ничего интимнее и беззащитнее этого момента в его жизни и не было.
— Пойдем есть торт? — с неожиданной, детской искренностью проговорил вдруг Ньют, не размыкая руки. — Это мое любимое в День Рождения.
— Я не удивлен, — фыркнул Томас, чувствуя, как дикое напряжение немного спадает. — Конечно, пошли.

Томас наивно полагал, что эта странная близость удовлетворит его любопытство. Что желание, как сигарета после ужина, — потухнет и перестанет мучить. Однако вышло ровно наоборот. Жажда не исчезла, а превратилась в нечто удушливое и безнадёжное.