Здесь был я

Кажется, все вокруг одномоментно лишились рассудка после того, как я пересек порог комнаты номер триста тринадцать.

Последний день августа досрочно капитулировал под натиском промозглой осени. Ее длинные липкие щупальца просачивались сквозь оконные щели, сползали по холодным подоконникам и расстилались по полу, цепляясь за оголенные лодыжки. Я стоял на скомканном половом коврике и отрешенно смотрел на свежевыкрашенный фанерный пол, площадью двадцать четыре квадратных метра. Четыре панцирных кровати, продавленных до пола, четыре полуразвалившиеся тумбочки с провисшими дверцами, два стула, обшарпанный стол и старый шкаф с антресолью — вот и все, чем предстояло довольствоваться на протяжении следующих пяти лет. А еще вчера у меня был дом.

Но чувство безвозвратной потери пришло не сразу. Знакомство с тремя «братьями по несчастью» на какое-то время притупило пробудившуюся бдительность и вместо того, чтобы тот час же спрыгнуть с этого беспощадного конвейера по производству искусственных улыбок, я принял решение остаться. В принятом мною решении можно было винить алкоголь, тех, кого я считал друзьями, девушек, чересчур заботливых родителей, судьбу, звезды. Я бы мог винить даже себя, если бы от мыслей этих стало хоть немного легче. Что ж, теперь у меня появилась возможность обо всем рассказать и облегчить душу.

Да, то была особенно холодная осень. Вопреки обыкновению, она пришла строго по расписанию, в понедельник, первого сентября. Я понял это утром следующего дня, когда впервые проснулся не по будильнику: пирамидальный тополь за окном в одну ночь стал золотисто-желтым. Помню, как лежал, придавленный сыростью к свалявшемуся казенному матрасу. Из памяти никак не выходило обилие оставленных на нем пятен различных оттенков и размеров, оставленных такими же неоперившимися мучениками науки. И в их нечистоплотности можно было винить алкоголь, детей, чересчур заботливых родителей. Можно было даже винить их самих, но матрас теперь принадлежал мне. И, поверьте, тот был самым чистым из всех, что я отыскал на кладбище растраченной юности. Благо, у меня было две чистых простыни, благоухающих ароматами дома, и этот факт в какой-то степени согревал душу. Чего нельзя было сказать о пододеяльнике: холод пробирался сквозь него до самых костей. Но вместо того, чтобы стать пораньше, вскипятить чайник и согреться зарядкой, я продолжал лежать. Никакая зарядка не поможет, если тебе хочется умереть. Я бы, конечно, не задумываясь вышел в окно и просил бы не винить никого в моей смерти, но внезапно зазвонил будильник и мне пришлось встать. Тогда я еще не был болен, совсем нет. Видите ли, я был на первом курсе института.

С того дня свободные просторы чистого разума затопило нескончаемым потоком заумных фраз, которые нужно было выучивать наизусть и получать за это знаки отличия. Чего мы только не делали ради того, чтобы холеные руки вершителей судеб надменно расписывались в наших свидетельствах об умственной отсталости. И нас нельзя было в этом винить. Просто те, кому мы безгранично доверяли, сказали, что так будет лучше. И мы им поверили.

Зима пришла совершенно неожиданно, следом за осенью. Однажды перед сном я забыл прикрыть форточку и всю кровать замело снегом. И если бы рядом не было девушки из леса, я бы точно погиб от переохлаждения. Не помню, как мы познакомились, но точно знаю, что девушка эта оказалась в моей постели из жалости. Она отчаянно пыталась раздуть огонь из прогоревшей лучины, а я лежал рядом и отрешенно смотрел в пустоту. Благодаря ее самоотверженным стараниям в комнате наступила весна. Каждую ночь нам снились синие звезды, но расстались мы посредине лета, проткнув друг друга ядовитыми пиками.

Бесконечное лето прошло в одиночной камере под назойливые звуки шарманки. А на следующий год все повторилось. С той лишь только разницей, что я перестал распускать сопли и, наконец-то, раскрыл глаза. И то, что я увидел, мне совсем не понравилось: повсюду, где ступала нога человека, начинали цвести нарциссы. И, казалось, что среди «братьев по несчастью» я был единственным, у кого была на них аллергия.

Сгоревший сентябрь ознаменовался самым жарким театральным сезоном и утвердил повальную моду на самовыражение. Повсюду мелькали одинаковые фиолетово-черные маски, а носившие их продолжали безустанно гнаться за оригинальностью, останавливаясь лишь для того, чтобы посмотреть в зеркало. Но, несмотря на красочные наряды и пышные декорации, пустота в районе груди упрямо разрасталась. Тогда доморощенные театралы начинали объединяться в пары и неумело разыгрывать слезливые спектакли с несчастливым концом. Структура сюжета оригинальностью не отличалась. Завязка в виде случайной встречи двух одиноких сердец; кульминация — два человека, которые еще минуту назад клялись друг другу в вечной любви, теперь спорят до слез, кто из них более лишний; развязка классическая — каждый остается в неразрывном союзе со своим Я, не жалея громогласных реплик из арсенала оскорбленного достоинства. Колких, словно терн. Ядовитых, как желчь и жгучих, подобно каленому железу. Именно так и никак иначе. Тот, кто знает о тебе слишком много, должен быть убит и изничтожен. Бьет — значит любит. Это и есть самая настоящая любовь и горе тому, кто осмелится искать другую.

А где был я, спросите вы, и я отвечу: сидел на продавленной панцирной кровати и смотрел в сквозящее окно. Тополь за одну ночь сбросил с ветвей тысячи листочков, но, чтобы избавиться от цепкого резинового изделия номер два, потребовались месяцы — еще одному везунчику посчастливилось вылететь в окно, так и не родившись. А мы продолжали жить.

Но какими бы жестокими не были наши любовные игрища, сюжеты их строились на вымирающем ныне чувстве бескорыстия. Да, единственное требование, которые мы предъявляли партнеру — максимально долго соответствовать нашим ожиданиям. Требование это было взаимным и в некоторых случаях до неприличия долгоиграющим. Тогда еще никто не мог предположить, что сношения эти — всего лишь репетиция перед следующим сезоном нарциссов, самым блистательным в своей ужасающей красоте. Театральные подмостки ломились под ногами обезумевшей толпы, где каждый вожделел получить заветное черное зеркальце. Бескорыстие и самопожертвование безжалостно растоптала последняя буква алфавита, размножившаяся до поистине катастрофических масштабов. Поначалу, буква эта стоила дорого и требовала не менее дорого ухода, но со временем предложение превысило спрос и теперь уже каждый мог завести в кармане свой собственный сказочный мир. В большинстве карманов никогда не стихал ветер, однако именно они отличались наиболее проработанным и красочным миром.

Тополиный пух летел в открытую форточку, а за окном уже во всю сновали ходячие мертвецы. Фиолетово-черные маски сменились каменными лицами с тусклыми глазами. Толпы несчастных, уткнувшись в свое отражение, проходили мимо друг друга. Так выглядели все, кто подхватил вирус собственной важности — недуг, главными симптомами которого становились слепота и потеря слуха. Языки же продолжали неустанно работать. Одни — задаром, другие за деньги. Тот, кто чувствовал себя недостаточно исключительным, не жалел собственного времени и отдавали его тому, кто охотно продавал им это ощущение. И те и другие оставались в выигрыше. У одних было чувство, у других — деньги.

Отныне у каждого появился статус. И для того, чтобы его заслужить, не требовалось прилагать никаких усилий. Достаточно было убедить себя в своей исключительности и круглосуточного делиться этой идеей с другими. Благо, способов для достижения этой цели хватало. Можно было, к примеру, сесть на подоконник, запечатлеть себя на фоне дождливого неба и оставить какую-нибудь загадочную бессмыслицу в стиле «я не стремлюсь к равенству, я и так лучше других». А если сам пейзаж получался недостаточно драматичным, его всегда можно было переиграть или подкрутить фильтры. Да, мы очень хотели, чтобы весь мир внезапно полюбил нас такими, какие мы есть, но при этом украдкой пытались набить себе цену.

А еще мы научились общаться на расстоянии и очень много слов было не прочитано. Еще больше — удалено. Ведь нельзя же опрометчиво бросаться словами, если хочешь выйти победителем из не сложившихся отношений. Не прочитать гораздо проще, чем не услышать. Пусть она с замиранием сердца любуется серыми галочками, пока ты ищешь достойный ответ среди бесплатных цитат успешных кумиров. Не существует палача изощренней, чем тот, кто однажды ежеминутно клялся тебе в любви.

Так получилось, что любовь к самому себе оказалась дешевле и гораздо безопаснее: никакой боли, обязательств и ответственности. Да и перед кем? Перед таким же самовлюбленным эгоистом, доказывающим, что его эгоизм важнее и к которому ты обязан прислушиваться ради общего блага? Человеком, который еще вчера был одним из тысячи равнодушных прохожих, а уже сегодня писал для тебя новые правила жизни? Нет, эти своевольные капризы совсем не походили на бескорыстную заботу. Поэтому единственно правильным выходом оставалось одностороннее расторжение устной договоренности с предложением остаться друзьями. Меньше всего повезло тем, кто поддался воле промежности и очень рано скрепил свои узы с недостающими «половинками» росписями в типовом акте в присутствии двух свидетелей. Однако исправить опрометчивое решение не составляло труда: к счастью, обещание быть в радости и в горе не имело юридической силы. А где все это время был я, спросите вы, и я отвечу: сидел на холодном подоконнике и смотрел на муху, застрявшую между двух стекол.

Затем панцирная однушка сменилась деревянной полуторкой, в каждую комнату провели мусоропровод и жить стало немножко легче. Теперь я мог наблюдать за происходящим не поднимаясь с кровати. А смотреть было на что.

Назойливые говорящие головы лезли из переполненной мусорной трубы, подобно голодным тараканам, и мы охотно внимали этим вестникам моды. Не потому, что не знали, как выглядят тараканы, а потому, что головы эти были похожи на нас и схожестью этой выгодно отличались балаболов из ящиков, погребенных, как мне казалось, под кружевными салфетками. Каждому пришлась по вкусу их непринужденная болтовня. После этих получасовых сеансов даже не требовалось проверять подлинность информации и вытирать уши туалетной бумагой. Хотя и до них мы не отличались избирательностью. Но самое главное достоинство трубы заключалось в том, что благодаря ей у нас теперь появилось личное мнение. Отныне мы с легкостью могли найти оправдание тем своим поступкам, за которые нас длительное время съедала совесть. И со временем мы даже не заметили, как утратили стыд. Сейчас в этом модно винить жизнь, время и «свободу, озаряющую мир», — так легче мириться с мыслью, что мы расстались с ним добровольно.

А потом тополь облюбовали дятлы и дерево больше не радовало глаз своим золотистым убранством. Очередная осень засквозила в облупленную оконную раму и как бы мы не старались заткнуть безобразные щели, холод медленно просачивался внутрь. И тогда мы согревались алкоголем и сексом без обязательств. Тогда мы совсем не думали, чем наполняем пустоту, образовавшуюся после утраты стыда. Признаться, мы вообще редко о чем думали, кроме как о сдаче очередной порции заученных слов с целью получения автографа холеной руки. В тот период мы уже считали себя взрослыми, в то время как наши матеря не спали по ночам и каждую неделю наполняли наши сумки своими кровью и потом. Виноваты ли мы в том, что не думали об этом?

Чем усерднее мы искали счастье, тем сильнее росло подозрение, что нас обманули. Даже те, кто красноречиво разглагольствовал о смысле жизни, цитируя концепции античной философии, в один миг поумолкли. Ведь как можно найти то, чему никто до сих пор не мог дать внятного определения? На фоне всеобщего затишья внезапно очнулись полуживые консерваторы и, приняв свою старость за мудрость, начали в один голос обличать пропащее поколение. Взрощенные под знаком качества, они неустанно твердили, что только ответственность спасет мужчину от хронического запоя, а обязанность женщины — его, мужчину, этой ответственностью наградить. Семья — ячейка общества. Есть ли в мире большее счастье? План оказался надежным до первой бессонной ночи. А когда в добавок к этому стало не хватать денег, ячейки начали делиться на две.

Тем временем я сидел на продавленной кровати и наблюдал как пила безжалостно расчленяет поваленный ветром тополь. Я отчаянно пытался заткнуть уши и тщетно убеждал себя в том, что у меня получится жить в согласии с этим изменчивым миром. Ирония заключалась в том, что мир не знал о моем существовании и уж тем более не считал своей обязанностью подстраиваться под мои ожидания. Горе тем, кто до сих пор на это надеется.

В день, когда нас официально объявили взрослыми и торжественно раздали цветные бумажки ничего особенного не произошло. Кто-то отделался сломанной конечностью, кто-то — сломанной судьбой. Одних стало вдвое больше, другие стали лучшей версией себя, сменив красный ценник на золотой. Но всех нас объединяла одна общая потеря — мы перестали быть детьми и очень быстро друг о друге забыли, оставив после себя ворох несдержанных обещаний. Наверное, каждый из нас был уверен, что с завтрашнего дня начнется новая чистая жизнь.

Наступило долгожданное завтра, мучительное похмелье отступило, новая жизнь не пришла, старая осталась на месте. Пришлось снова заводить будильник и надеяться, что счастье, которое с детства мерещилось нам за далекими горами, обязательно наступит. Проходили дни, недели, месяцы. Менялись люди, рядом с которыми мы засыпали и просыпались. Слова окончательно и повсеместно вытеснили чувства: теперь, с автоответчиком в устах, мы даже не походили на театралов-любителей. Когда-то мы читали фантастику и смеялись над нелепыми пророчествами: не удивительно, ведь бумага не горит при температуре в четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту. И что общего между идиократией и нормальной человеческой жизнью, которую мы вели? Отныне мы больше не занимались поисками истины. Она сама сходила к нам со светодиодных телекранов.

Неизменными оставались только две вещи: чай на столе и сигарета в руках. За неимением желания что-то менять мы внезапно пришли к мысли, что это и есть счастье. Все это время оно лежало на кухне, площадью в шесть квадратных метров. Это был подарок, который родители спрятали на верхней полке, чтобы мы случайно не нашли его раньше времени. Мой по-прежнему стоит там же, но я до сих пор не осмеливаюсь прикоснуться к потускневшей обертке.

Какое-то время мы довольствовались скудным содержимым коробочки, но зеркальце снова напомнило о себе назойливым уведомлением. И мы машинально извлекли его из кармана. Но если раньше мы хоть изредка искали в нем истину и изредка сомневались, то на этот раз послушно доверились воле рекомендаций. Полуправда еще никогда не была столь привлекательной и не манила так сильно. В один миг все стали экспертами в области всего. Да, наверное именно так можно было описать эту железобетонную компетентность, передающуюся воздушно-капельным путем. Особой популярностью по-прежнему пользовались продавцы себялюбия и доморощенные психологи. И те и другие делились секретными стратегиями саморазвития и, надо признать, делали это довольно успешно, несмотря на рекламу, рассчитанную на умственно отсталых.

А где же был я, спросите вы, и я отвечу: лежал на кровати и не мог уснуть, пытаясь разобрать невнятное гнусавое бормотание, доносящееся их динамиков машины под окном. Да, каждый из нас пытался показать, что чего-то, да стоит. Несмотря на то, что кассовые аппараты окончательно заменили сердца, голословные статусы не утратили своего значения. Но сегодня на них уже никто не обращает внимания. Каждый увлечен исключительно собой. Дети красят волосы и репетируют однополые отношения. Взрослые ждут перемен. Старики умирают. Планета продолжает крутиться. 

В окно я больше не смотрю. И когда кто-то пытается заговорить со мной о Боге, смысле жизни или бесконечности вселенной, я молча беру лук и иду охотиться на зайца, сидящего в траве, покрытой капельками росы.