4
Когда Лалиса ушла, из комнаты словно выкачали весь воздух. Она ушла и забрала с собой все яркие краски, все нежные звуки, всю радость, что была в мире, и все тепло.
Эта спальня, знавшая лишь разврат, в мельчайших деталях видевшая человеческий порок, — эта спальня, каждый сантиметр которой был пропитан похотью, на какое-то время, на несколько быстротечных часов показалась Чонгуку уютной. А все потому, что Лалиса сидела рядом, говорила тихим ласковым голосом, дышала с ним одним воздухом, ее присутствие освещало эти убогие стены как солнце.
Но вот его личное солнце зашло. Закатилось за горизонт в тот момент, когда над крышами соседних домов засияло другое солнце, общее. Дверь бесшумно закрылась за спиной Лалисы, и вся неприглядная обстановка — пошлые обои, застиранные простыни, атмосфера публичного дома — тут же бросилась в глаза. Мрачно, холодно, одиноко.
Стоя по другую сторону закрытой двери, прижимаясь лбом к ее шероховатой деревянной поверхности, Чонгук прислушивался к звуку удаляющихся шагов.
На его родном острове считали, что жизнь дракона заключена внутри песочных часов, которые бережно держит над океаном многорукая богиня Судеб. Крупицы, падающие из одной стеклянной колбы в другую, отмеряют отпущенное человеку время. Так вот, сейчас Чонгуку казалось, что его часы разбиты. Что как только стихнет шорох шагов, волшебный песок высыплется полностью. И Чонгук отчаянно напрягал слух, ловил последние драгоценные звуки, цепляясь за них, как за ускользающую сквозь пальцы жизнь.
Но, как бы он ни старался, как бы ни сжимал пальцы, как бы ни молил великую Афлокситу о снисхождении, тишина все-таки наступила. И сердце Чонгука умерло, обуглилось, как брошенный в огонь камень.
Не вернется.
Больше не увидит.
Никогда.
Спустя час в спальню вошла Дженни и застала Чонгука, недвижно сидящим на кровати. Сгорбившись и расставив ноги, он застывшим взглядом гипнотизировал пол между своих босых стоп. Когда смотрительница проплыла мимо, чтобы отдернуть шторы, Чонгук даже не поднял голову.
— Вчера ты вел себя возмутительно.
Яркий дневной свет ворвался в спальню, словно агрессивный захватчик. Разогнал полутьму, полоснул по глазам, заставив поморщиться.
— Клиентка на тебя жаловалась. Уже третья за неделю. Если женщина тебя выбрала, будь добр обслужи и только потом ищи более привлекательную добычу. Не стои́т — выпей зелье. Тошнит от вида любовницы — закрой глаза и представь на ее месте кого-нибудь другого. А лучше учись не быть таким брезгливым. Сюда всякие женщины ходят, и большинство — далеко не красавицы.
Дженни продолжала ворчать, а он незаметно кривился от звука ее голоса.
Плевать было Чонгуку, под кого его хотят положить, — под красавицу или уродку. Они все для него — каракатицы. Абсолютно все, кроме Лалисы. И от всех от них блевать тянет, буквально выворачивает.
— Ты же понимаешь, что мне придется тебя наказать.
Он по-прежнему сидел на кровати, опустив голову, по-прежнему бездумно разглядывал пол под своими ногами, когда в поле зрения попали красные туфли смотрительницы «Шипов». Дженни приблизилась и остановилась напротив Чонгука.
— Я знаю, что ты не хочешь в комнату боли. Никто не хочет.
По правде говоря, ему было все равно. Что такое физические пытки по сравнению с душевной агонией? У него сердце из груди выдрали, у него ребра сломаны, и в теле зияет черная, кровоточащая дыра, а эта глупая женщина пугает его болью?
— Но ты можешь избежать наказания, искупить свою вину.
Чонгук поднял взгляд и увидел, как Дженни облизывает губы, толстые, похожие на двух раздутых гусениц.
— Поработай языком. Для меня. Постараешься как следует и заслужишь прощение.
Она чуть приподняла юбку, показав ему икры в коричневых чулках.
— Слышала, язык у драконов раздвоенный. Ощущения наверняка ярче, чем от обычного. Порадуй меня, красавчик, — и можешь до вечера отдыхать в своей комнате. Я тебе даже лишнюю порцию мясной похлебки с кухни пришлю.
Дженни окинула его масленым взглядом и улыбнулась, полная предвкушения. Ей даже в голову не пришло, что курто может отказаться.
Чимин бы не отказался. Он бы встал на колени и сделал все, чтобы не попасть в комнату боли. Ухватился бы за этот шанс, как за спасительную соломинку, а Чонгук — нет. Он разозлился. Его словно макнули в грязь. Словно выплеснули ему в лицо ведро помоев. Дженни, признанная красавица, вдруг показалась ему омерзительной. Губы пухлые, как две жирные гусеницы, массивная грудь похожа на коровье вымя, глаза навыкате. Кто-то посчитал бы их большими и выразительными, а Чонгуку они напоминали жареные яйца на сковороде.
Хочет его раздвоенный язык, значит?
Едва сдерживая гнев, Чонгук чуть приоткрыл рот. Между соблазнительно разомкнутых губ наружу скользнул тонкий змеиный язык с вилкой на кончике и пощекотал воздух.
При виде этой картины Дженни вся вспыхнула от желания, раскраснелась, задышала тяжелее и чаще.
— Да, милый. Пусти его в ход и будешь как сыр в масле кататься. Обещаю, — прохрипела она, еще выше поднимая пышные юбки.
Чонгук зло прищурился, спрятал язык, а затем громко и демонстративно щелкнул зубами, как бы говоря: «Полезешь ко мне — откушу все напрочь».
В ожидании мести он снова опустил голову и безразлично уставился на свои ноги.
Эта выходка дорого ему обойдется. Проклятая Дженни с удовольствием отыграется на мужчине, который ее унизил и отверг. Просто утопит в боли. Пусть. Какая уже разница? Лалиса ушла и не вернется, так что гори оно все огнем.
* * *
— Ты у меня попляшешь. Ты еще пожалеешь, что отказал мне, — в ярости шипела Дженни, приковывая Дракона к стене в комнате боли.
Зачарованная решетка делила просторное помещение пополам, превращая одну его часть в камеру для провинившихся курто. Здесь со стен свисали цепи, а на полу валялась подстилка из старых тряпок.
Идея обустроить комнату боли принадлежала Дженни. Чонгук даже не знал, известно ли хозяйке борделя, мадам Пим-глоу, о ее существовании. Одобряет она методы своей помощницы или закрывает на них глаза. Так или иначе в душе Дженни явно жила садистка.
Кандалы защелкнулись с неприятным скрежетом, металлические звенья цепей зазвенели, сталкиваясь. Спиной Чонгук ощутил неровность и холод кирпичной кладки, а затем увидел перед собой горящие ненавистью глаза.
— Будет больно, — пообещала Дженни и принялась читать заклинание.
От стены, к которой Чонгук был прикован, начало исходить голубое мерцание. Он видел, как окружающий сумрак постепенно приобретает синий оттенок. Чувствовал, как начертанная на стене магическая печать все сильнее припекает голую кожу спины. Вскоре эта печать превратится в злой огонь, что обжигает, но не оставляет следов. Чонгук будет гореть заживо, в этом воображаемом огне, час за часом, до самого вечера. Крик станет раздирать его горло, фантомное пламя — обугливать плоть. Ему будет казаться, что спина прокрывается черными волдырями, что эти волдыри лопаются и сочатся кровью. Чонгук будет знать, что ощущения ненастоящие, но со временем боль заставит поверить в их реальность. Боль сожрет его рассудок, превратит гордого мужчину в хнычущий кусок мяса, безвольно повисший на цепях.
А потом с наступлением темноты вернется Дженни, снимет оковы, даст пленнику восстанавливающее зелье и отправит в «Гостиную встреч» обслуживать клиенток: из одного ада пошлет в другой.
— Оставлю тебя здесь на несколько часов, — бросила смотрительница борделя, запирая клетку.
Чонгук сжал зубы. Линии магической печати на стене за его спиной вспыхнули синим потусторонним светом. Пытка началась.
* * *
Когда Дженни его освободила, он не удержался на ногах. Расстегнутые цепи с грохотом упали на пол, а вместе с ними и Чонгук, обессиленный и охрипший от крика. Щеки были влажные, губы — искусанные, все в крови.
С трудом подняв руку, он коснулся своих зубов — удостоверился, что не раскрошил их, когда сжимал в попытке не вопить от боли. Зубы были целы, но челюсть ныла ужасно, а во рту стоял отвратительный горьковато-металлический привкус.
— И ведь этот урок не сделает тебя более сговорчивым, — вздохнула Дженни. Красные туфли женщины оказались прямо перед его глазами. Он лежал у ее ног в позе зародыша, медленно и мучительно приходя в себя.
Все эти долгие часы боли Чонгук думал о своей истинной, представлял ее рядом — синий мрак, а в нем хрупкая фигура в ореоле света, сама испускающая золотистое сияние.
Лалиса в его воображении стояла возле решетки и наблюдала за муками Чонгука, мечтая их облегчить, но не в силах этого сделать. Она смотрела на него своими добрыми голубыми глазами, тянула к нему свои нежные белые руки. В конце концов, одурманенный болью, Чонгук решил, что она реальна, что сжалилась и явилась на его отчаянный мысленный зов.
Он пытался ее коснуться. Снова и снова пытался коснуться призрачного образа, рожденного собственной фантазией. Стремился к ней, натягивая цепи, звеня оковами, рыча от тщетности своих потуг.
А потом новый виток агонии. Разум, охваченный огнем. Пламя добралось до мыслей и обратило каждую в пепел. Осталась лишь алая пропасть, бездонная яма страданий, куда он падал и падал, пока Дженни не вернулась, чтобы прекратить этот кошмар.
— На, выпей, — присев на корточки, смотрительница борделя поднесла к искусанным губам пленника пузырек с жидкостью, пахнущей травами.
Зелье. Зелье, чтобы Чонгук мог скорее вернуться к работе. Курто нельзя терять силы и привлекательный внешний вид. Каждую ночь шлюха обязана приносить деньги.
— Лучше?
Чонгук кивнул. Несколько часов ада сделали его на время покладистым. Он был слишком слаб, чтобы спорить, слишком измучен, чтобы дерзить и показывать характер. Наплевав на гордость, пленник оперся на подставленную руку, позволив Дженни помочь ему принять вертикальное положение. Первые пять минут идти он мог, только держась за стены.
— Ужина для тебя сегодня не будет. И это не наказание, сам знаешь.
Он знал. Не наказание. После такого потрясения организм не примет пищу. Не сразу. Есть сейчас — переводить продукты.
А вот рабочую смену никто не отменял. Отдых — роскошь, которая полагается избранным, послушным курто, готовым исполнять прихоти хозяйки. Тем, кому не жалко время от времени поработать языком. Чонгук к ним не относился, но у него все равно было немного времени до открытия борделя. Час или два, чтобы поспать и привести себя в порядок.
Дженни бросила Чонгука на лестнице, один на один с преградой, которую в его нынешнем состоянии было не одолеть. Пленник оценил свои силы и с тяжелым вздохом рухнул на верхнюю ступеньку, решив, что попытка спуститься на второй этаж с большой долей вероятности закончится падением, даже если он будет что есть мочи цепляться за перила. Лучше подождать, пока голова перестанет кружиться, колени подгибаться, а пальцы дрожать.
— Ну и как она в постели? — раздался рядом знакомый голос с ехидными интонациями. — Эта блондиночка. Хороша?
Повернув голову, Чонгук увидел Чимина, облокотившегося на дверной косяк. Рыжий оборотень смотрел на дракона насмешливо, с ноткой превосходства, словно сомневался в его мужских способностях.
— Не твое дело, — прошипел Чонгук. Будь он в лучшей физической форме, с удовольствием врезал бы по этой наглой роже, усыпанной веснушками.
— Почему это не мое? — широко улыбнулся хвостатый засранец, и до безумия захотелось ему накостылять. — Очень даже мое. Когда красотка сюда вернется, я сделаю все, чтобы стать ее постоянным любовником. Давно мечтал о такой хорошенькой клиентке.
Кровь бросилась в лицо Чонгука. Стало жарко. В висках оглушительно загрохотал пульс.
Ублюдок. Он его провоцировал. Но, к сожалению, не просто дразнил, а вполне искренне делился своими планами. Красивые молодые клиентки в «Шипах» были редкостью, и за каждую продажные парни готовы были перегрызть друг другу горло. Плюс одна приятная клиентка — это минус одна старуха или садистка, которую необходимо обслужить. А уж если красотка покупает тебя регулярно…
С раздражением Чонгук понял, что у него появился соперник. Этот рыжий циник, подлый приспособленец, беспринципный нахал, опошливший их с Лалисой чистые отношения. Да как он смеет говорить о его нежной лилии своим поганым языком, пачкать ее светлый образ своими грязными мыслями! Это его, Чонгука, истинная. Его вторая половинка. Только его и больше ничья. Пусть Чимин катится к Хедит.
Рыжий ублюдок наблюдал за Чонгуком с улыбкой, словно наслаждаясь его гневом. Для него трепать кому-то нервы было игрой, развлечением, отличным способом скрасить досуг. Слишком слабый после наказания дракон не мог ответить на издевательства по-мужски, кулаками, а потому решил хотя бы не кормить вампира эмоциями.
— Она все равно не вернется сюда, — с горечью произнес Чонгук.
— Что, так плохо проявил себя в постели?
Дракон бешено сверкнул черными глазами. Чимин ответил издевательской ухмылкой.
— Очень плохо. Наклонись расскажу, как именно.
От злости распирало грудь, по обеим сторонам челюсти вздувались желваки.
Возможно, Чимин и ожидал подвоха, но был слишком самонадеян, потому что подошел ближе и наклонился к Чонгуку, как тот и просил. Наверное, не думал, что после комнаты боли соперник способен ему навредить.
Ошибся. Секунда — оба они покатились по лестнице, сцепившись в клубок ярости и умудряясь при этом месить друг друга кулаками.
* * *
Их драка привела смотрительницу борделя в ярость. Двое курто вышли из строя прямо перед рабочей сменой. Оба светили фингалами и выбитыми передними зубами. Впрочем, ни зубы, ни синяки проблемой не были. Ведьма Мина, нанятая мадам Пим-глоу, справлялась и не с такими повреждениями.
— Сейчас снова сделаем из тебя конфетку, — пообещала мерзкая на вид старуха, колдуя над поврежденной челюстью Чонгука. — Выпей это — и дырки как не бывало.
— И правда, как не бывало, — подтвердил Чимин, стоя перед зеркалом и трогая языком новый отросший зуб.
Как же Чонгук ненавидел этого рыжего мерзавца, эту поганую лисицу, тянувшую свои загребущие лапы к чужому. Так и подмывало врезать ублюдку, познакомить его наглый веснушчатый нос со своим кулаком.
Хотя… Уже познакомил. И теперь они разбирались с последствиями.
— А тебе на работу не пора, милок? — прогнусавила Мина, косясь в сторону оборотня. Тот отошел от зеркала и теперь нервировал ведьму тем, что крутился возле ее корзинки с зельями.
— А это что такое? — спросил он, достав из плетеных недр пузырек с бесцветной жидкостью и повертев им в воздухе.
От такой бесцеремонности у ведьмы задергался глаз.
— Экий любопытный. Это против боли. Положи на место.
— А это? — вытащил Чимин новый флакончик из черного непрозрачного стекла.
— Да что ж ты все лезешь-то туда? Сонное это. Не трогай.
Чимин притворился глухим и снова порылся в корзинке ведьмы.
— Хм, как интересно, — извлек он на свет банку с…
Что это? Тушки мертвых насекомых?
В руках курто держал широкий продолговатый сосуд, доверху наполненный какими-то круглыми тварями. У них были крохотные лапки, черные, лоснящиеся бока и длинные острые носики, похожие на иглы. Существа в банке не шевелились. Все передохли? Впали в спячку?
Старуха Мина очень возбудилась, когда Чимин нашел этих черных жуков, и злобно замахала руками.
— Верни, верни, где взял! Знаешь, сколько они стоят? Каждая крякла — пол серебряного грифона.
Чимин опустил странную банку обратно в корзинку и прикрыл ее содержимое платком.
— А для чего они нужны? — спросил он.
Чонгук зашипел: новый зуб стремительно отрастал, но десна при этом распухла и болела адски.
— Кряклы-то? — Мина нанесла на пальцы немного заживляющей мази и примерилась к избитому лицу дракона. Поле для деятельности у нее было обширным: ссадины, синяки, царапины, треснувшая губа. — Одурманивают. Уколешь таким больного — он себя перестанет осознавать, будет, как в тумане, плавать. Операции всякие проводить можно — ничего не почувствует. А почувствует — не сможет сопротивляться.
Почесав подбородок, Чимин задумчиво покосился на корзину, укрытую платком.
* * *
В «Гостиной встреч» играла музыка. Женщины сидели на диванчиках, наслаждаясь вниманием продажных мужчин, а Чонгук прятался за колонной. К началу рабочей смены они с Чимином опоздали. Нельзя было пугать клиенток своими разукрашенными лицами, а синяки затягивались долго, особенно темные фонари под глазами.
— Удачной ночи, — задорно подмигнул Чонгуку Чимин, прежде чем углубиться в зал. Он выглядел расслабленным, беззаботным и вел себя так, словно никакой драки на лестнице не было.
Покачивая бедрами, туго обтянутыми штанами из черной кожи, Чимин медленно передвигался по гостиной и явно чувствовал себя в этом гнезде разврата как рыба в воде. Женщинам на диванах он посылал томные улыбки, мужчин-курто одаривал снисходительными взглядами, словно был хозяином заведения, а не таким же, как и все, бесправным рабом для удовольствий.
«Неужели, ему нравится то, что он делает? — задался вопросом Чонгук. — Неужели ему не противно от самого себя?»
Он вспомнил их недавний разговор, вспомнил, как в бешенстве ударил соперника по лицу и ошейник никак не отреагировал на приступ агрессии.
«Значит, чары на наших оковах не дают напасть только на охранников, клиенток и владелицу борделя, но позволяют курто бить друг друга».
Он хотел подумать под этим, но тут все до единой мысли вылетели из головы. На пороге, мокрая и растрепанная, возникла она. Его истинная.
Чонгук подавился воздухом. Захлебнулся эмоциями. Сердце пропустило удар, а потом принялось яростно таранить грудную клетку изнутри.
Пришла. Вернулась. Такая красивая.
Лалиса стояла в дверях и выглядела даже более растерянной, чем в свой первый визит в мужской бордель. Ее прическа потеряла форму, длинные волосы завивались у висков влажными кольцами. Попала под дождь? Почему-то в руках Лалиса держала чемодан. Уезжала куда-то рано утром и не успевала заскочить домой за вещами?
С бешено колотящимся сердцем Чонгук шагнул вперед, навстречу своей любимой. Они находились на разных концах зала: Лалиса — у парадного входа, Чонгук — в тени колонны, за которой прятался от клиенток. Так далеко, так близко.
Окружающий мир поплыл. Комната, диваны, ширмы из растений, чужие лица — все смазалось, потеряло очертания и краски. В фокусе осталась только она, его единственная. Девушка, чье имя музыкой звучало на губах, чей нежный взгляд выворачивал душу наизнанку. Красавица, при виде которой в груди начинало трепетать и жаркий огонь охватывал чресла.
В ушах шумело. Чонгук ощущал себя пьяным, ощущал себя связанным с Лалисой незримой нитью, чудовищной силой притяжения. Он смотрел только на любимую, видел только ее. И не заметил, как рядом оказался соперник.
— Упс, — шепнул Чимин, пройдя мимо и задев Чонгука плечом. В тот же миг что-то укололо дракона в бедро. Короткая вспышка боли, едва ощутимая. Чонгук не обратил на нее внимания. Он сделал еще один шаг в сторону Лалисы и… покачнулся.
Все перед глазами затянулось туманной думкой, тело перестало подчиняться, Чонгука резко повело вбок. Теряя равновесие, он налетел на рояль и схватился за него, чтобы не упасть.
— Ну-ну, осторожно. — Чьи-то руки вернули ему вертикальное положение, потащили куда-то, как тряпичную куклу. Перед поплывшим взором мелькнуло лицо в веснушках.
Чимин. Это был Чимин!
С силой Чонгука усадили на диван в темном углу, где Лалиса не могла его увидеть.
Он попытался сопротивляться, попытался встать. Ноги заплетались, кости превратились в мягкую глину. Ладони соперника легли на плечи дракона гранитными плитами и вдавили его в сидение.
— Отдохни, а я пока развлеку нашу очаровательную блондиночку.
— Не-е-е… — попытался возразить Чонгук, но даже голос отказался ему служить. Слабыми пальцами он вцепился в предплечья Чимина — задержать! Не дать уйти! Ни в коем случае не подпустить к Лалисе! — но рыжий с легкостью стряхнул с себя его безвольные руки. Выпрямился, направился в глубину зала.
В полном отчаянии Чонгук смотрел на удаляющуюся спину, усыпанную веснушками.
Оставалось лишь беспомощно наблюдать, как соперник приближается к его истинной.