Право голодных

Тэхёну было плохо. Каждую секунду каждого дня он испытывал мучения, и, если сперва, казалось, что алкоголь даёт хоть какое-то облегчение, то совсем скоро и он перестал справляться. Алкоголь просто позволял держать себя в руках. Не становится ещё более ничтожным человеком, чем он был. Не трезвонить Дженни каждый час, не приезжать к ней и не валиться на колени с просьбами простить его и принять обратно. Алкоголь делал его слабым и безвольным. Тэхёну этого хотелось.

Чонгук говорил, что он себя убивает, но это было ложью. Он просто не справлялся. Не мог совладать с эмоциями. И не было лучшего способа превратить себя в овощ окончательно, чем повышать градус и вливать в себя бесчисленное количество напитков.

Он знал, что выглядел ужасно. Знал, что превратил квартиру в помойку. Знал, что не должен был так реагировать, но менять ничего не хотел. Казалось правильным жить в реальности, соответствующей его внутреннему состоянию. Реальности жуткой, грязной и неприглядной. Реальности ужасающей и отвратительной. Его.

Конечно, он собирался бросить. Чуть позже. Когда боль перестанет расползаться по его телу, когда воспоминания перестанут терзать с такой мучительной силой, когда перестанет тянутся к раздолбанному телефону рука, чтобы позвонить ей.

Он ничего не мог делать. Всё в этой квартире было пропитано ей, всё в нём было упорядочено, согласно её существу, и он ощущал, будто бы из под ног пропала опора. Чувствовал себя жеребёнком, не умеющим ходить, но раз за разом пытающимся встать на расползающиеся конечности. Поэтому Тэхён пил, спал и снова пил. И дни пролетали быстро, сменяли друг друга и не оставляли внутри него ничего, кроме пустоты и болей в желудке. Кровавых пятен на простынях. Тремора рук. Мерзкого запаха.

Он часами мог сверлить телефон взглядом, кусая руки, чтобы не позвонить ей. И ждал – глупо было отрицать – ждал её звонка, как сумасшедший. Именно ради того, чтобы купить новый телефон – взамен старого, разбитого о стену в бессмысленной попытке справиться с эмоциями, – была совершена его последняя вылазка на улицу в светлое время суток. Он дошёл до того же магазина, где когда-то, вечность назад, покупал телефон ей. Себе взял такой же, хотя появилась модель новее. И красный чехол взял тоже. На него косились с подозрением. Щетина сильно отросла, да и надеть что-то нормальное, он не соизволил. Вышел в пижамных штанах, наброшенном на безразмерную майку пуховике. Не обул даже кроссовки, так и остался в тапках. И воняло от него, наверное, жутко. Но карточка, которую отец всё также продолжал пополнять, послужила лучшей защитой от ненужных вопросов, и телефон оказался у него.

Он разглядывал общие фотографии. Их было немного, но Дженни на всех улыбалась. Она редко смотрела в камеру, всё больше на него – на Тэхёна. И ему хотелось выть от осознания, что больше никогда она так на него взглянет. На кого-то другого, на какого-то незнакомого ему парня, наверняка беспроблемного и милого, она будет вот так смотреть. От мыслей этих внутри его ослабленного тела поднималась ярость. И пусть понимал он, что сам во всём виноват, всё же не мог смириться с мыслью, что ей – Дженни – он больше не нужен. Потому что она была ему необходима.

В нём жила не надежда – жалкое её подобие – на то, что когда-нибудь она позвонит. И он бережно таскал телефон в кармане штанов, не расставался с ним даже в самых жутких своих состояниях. Он не был настолько отвратительным, чтобы думать даже о возможности прощения. Но ему казалось, что ей может понадобиться что-то важное. И он обязательно должен ей помочь. Он должен сделать для неё всё. Всё, что будет в его силах и за их пределами. Он должен отплатить ей за ту боль, которую причинил.

Позвонила не Дженни – отец. И не по телефону, а в дверной звонок. Тэхён долго вглядывался в глазок, пытаясь понять, не настигли ли его галлюцинации, которых он, признаться, ждал, потому что был шанс увидеть в них любимую. Впрочем, организм был не на стороне хозяина. И в квартиру ввалилась не девушка, способная озарить его мир одной улыбкой, а мрачный мужчина в костюме. Лицо у отца было такое, будто бы видеть сына – худшее наказание. И парень не мог сдержать улыбки.

– Получай, – думал он, – потеряешь ещё и меня, и совсем-совсем один останешься. Как и я. По образу и подобию, блять.

Отец изучил квартиру, захлопнул дверь в комнату, из которой Тэхёна тогда ещё не выселили, и в отличии от Чонгука даже не попытался навести порядок. Просто брезгливо поморщился.

– Зачем пришёл? – Спросил парень, и засмеялся от звука собственного голоса.

– Посмотреть, как ты в очередной раз решил надо мной поиздеваться.

– Над тобой? – Показалось, что без очередного глотка в этом деле не разобраться, и потому заглянул в холодильник, открыл новую бутылку.

– Мне противно на тебя смотреть, – из голоса отца сочилась неприязнь.

– Не смотри, – пожал плечами. Давно стало всё равно на мысли и чувства этого человека.

– Почему ты надо мной издеваешься? – Тэхён даже поперхнулся от такого заявления. Прищурился, стараясь разглядеть лицо, бывшее когда-то родным. Не шутил.

– По-моему, если я издеваюсь, то только над собой. Тебе ни горячо, ни холодно от того, умру я завтра или через пятьдесят лет. Новая жена не наклепала ещё детишек? – Вообще-то, он знал, что не стоит затрагивать эту тему. У отца и его супруги ничерта не получалось с тем, чтобы наделать господину Киму замен для двух умерших сыновей и одного пропавшего. Однако все тормоза слетели с него уже давно. Ни одного не осталось.

Он молчал – его отец. Мужчина, раз за разом оставляющий сына в одиночестве. Никогда не бывший для него папой. Всегда отстранённый и безразличный. У него закололо что-то внутри от осознания, что этот человек, наверное, даже не заплачет, если он умрёт прямо перед ним. Он всё уже отскорбел по другим детям и по жене. На Тэхёна никаких чувств не осталось кроме раздражения, злости и усталости от его неудобства.

– Ты даже хуже Джина, – сказал отец после долгого молчания, – тот хотя бы что-то прекрасное создавал, а ты приносишь одни разрушения. Я устал за тебя бороться.

Ему захотелось плакать. Не Тэхёну – взрослому парню, забившему на всех и в особенности на себя. Маленькому мальчику, который никак не мог взять в толк, почему никто не целует его перед сном, не читает на ночь книжки и не спрашивает, как у него дела, и не появилась ли в классе девочка, которая ему понравилась. Никто не собирал ему ланчбоксы в школу, никто не приходил на его концерты. Братья были слишком заняты, как и родители. У него были друзья. Были девчонки. И всё казалось нормальным. Всё казалось нормальным до того момента, пока он не стал нуждаться в папе. До того момента, пока он не потерял всё.

Тогда отец проебался. Его не было рядом. И вот сейчас он вновь всё потерял. Родитель физически находится совсем близко – руку вытяни, и сможешь ощутить его тепло, только вот создавалось ощущение, что от ладони, к нему протянутой, он отшатнётся.

– Прости, папа, – он говорил искренне, в нём не было обиды и горечи, только смирение и тоска остались, – что у тебя такой сын. Прости. Мне жаль, что я не могу заменить тебе Джина, Джуна и маму. Я даже себя прежнего – послушного и беспроблемного – заменить не могу, – усмехнулся, – мне от этого тоже грустно. Только, знаешь, папа, у меня был один человек в жизни, всего один, который делал меня лучше. Но она пропала. Ушла. Я её потерял. Теперь не для кого стараться, понимаешь?

– Для себя. Ты для себя стараться должен. Чтобы хорошим человеком стать, – отец говорил серьёзно, смотрел на сына со странной эмоцией – смесью осуждения и растерянности.

– Но папа, – Тэхён улыбнулся, – как же я могу, если ты меня не любишь?

Отец разразился длинной речью – почти как на предвыборной компании – о том, что сын просто не имеет права говорить такие вещи, потому что ему дали и образование, и кров, и всю возможную поддержку, а он, лоботряс и дурень, ничего путного с этими вводными данными сделать не смог. И Тэхён внимательно его слушал, но понимал, что его самого – не услышали. И не услышат. Даже если бы он кричал, плакал и умолял отца осознать, насколько для него была важна поддержка – хоть какая-нибудь, хоть самая мизерная, он бы не понял ничего. Он Тэхёна давно похоронил. А глупый блудный сын всё возвращается, всё напоминает о себе, заставляет окунаться в прошлое.

– Прости, папа, – повторил Тэхён, когда силы мужчины иссякли и он замолчал, – только ты уйди, пожалуйста. Мне смотреть на тебя грустно.

Он ушёл первым. Заперся в комнате, и всё никак не мог опьянеть до такого состояния, чтобы забыться. И он пил прямо из горла – стаканы давно все разбились, один за одним попадали из трясущихся рук, – и думал о том, что ребёнок всегда должен будет просить прощения у родителя. И всегда сам же будет его прощать. Потому что отец – это отец. И каким бы он ни был, Тэхён не сможет от него отказаться. Всегда будет в нём нуждаться. Всегда будет его ждать. Дождётся ли?

В нём накопилось слишком много неотвратимости. Он понимал, что у него ничего не осталось. Ни семьи. Ни любви. И даже лучший друг вряд ли ещё долго протянет, так с ним нянчиться. Поэтому Тэхён пил. Поэтому он хотел отречься от чувств. Он хотел потерять все свои воспоминания. И в тоже время он отчаянно за них цеплялся и раз за разом возвращался к тому дню, когда она его оставила.

Надо было просить у неё прощения. Надо было сказать, что они ничего не значат – другие девушки. Надо было позвонить Чие, чтобы она подтвердила диагноз. Надо было сделать тысячу вещей.

Только ни одна из них не заставила бы Дженни изменить решение.

И всё же он её ждал.

Когда она позвонила, он спал. День перестал делиться на часы сна и бодрствования, превратился в бесконечное туманное состояние. Когда-то становилось чуть лучше, когда-то – чуть хуже, но в общем и целом он просто лежал и пялился в потолок, ни о чём не думая и чувствуя лишь инертную боль в голове, печени и желудке.

Он подумал, что случилась какая-то жуткая ситуация. Иначе она бы не набрала. А после она заговорила о Чонхёне, об уважении и о том, что она не хочет о нём помнить. Тэхён мало что понимал кроме того, что ему надо увидеть её. Срочно. Иной возможности может не представиться.

– Не смей садиться за руль! – Крикнула она в трубку, и у него по телу разлилось тепло. Значит, она о нём переживает. Всё ещё. Несмотря ни на что. Он для неё что-то значит.

Чонгук на удивление быстро дал ему адрес Дженни, но Тэхён не обратил на это внимания. Он испугался собственного отражения в зеркале. До этого не было причин туда заглядывать, а тут вдруг – появилась. На него смотрел не холёный парень с крупными, но гармоничными чертами лица. На него смотрело чудовище.

Из-за худобы казалось, что глаза – больные и пустые – занимают всё лицо, и скулы торчали, как никогда раньше. Кожа на щеках осунулась, он весь стал каким-то сухим и жутким. Потрескавшиеся губы, ставшие почти белыми, и язык, покрывшийся жёлтым налётом, не добавляли образу элегантности.

У Тэхёна волосы стали длинными, почти отросли до каре, и щетина, о которую Дженни кололась своими щеками по утрам, превратилась в настоящую бороду – не очень густую, жидкую даже, неопрятную. Он был некрасив в тот момент. Он понимал это, и не мог появиться перед ней в подобном состоянии.

С волосами ничего было не поделать, только вымыть их несколько раз, как и всего себя. Он чувствовал грязь физически, кожа казалась липкой и потрескавшейся, будто от неё в любой момент могли начать отпадать чешуйки – как от дракона. Как от старого, умирающего зверя. Он таким себя и чувствовал – умирающим. Душ занял слишком много времени: он уставал, горячая вода морила в сон и жутко хотелось выпить ещё, чтобы перестало так колотиться сердце.

Пока он сбривал бороду, исполосовал лицо в кровь. Руки абсолютно не слушались, бритва выпадала из дрожащих пальцев несколько раз. В белоснежной раковине пена смешивалась с его кровью.

Он долго выбирал, что надеть. Разучился подбирать наряды, хорошо выглядеть. В конце концов достал штаны, которые пришлось поддерживать ремнём на последней дырочке – они спадали с него, и худи, когда-то сидящую по размеру, но теперь висящую на нём, как на вешалке. Он долго держал в руках бутылку коньяка и сомневался. Выпить надо было. Чтобы нормально говорить, чтобы не разорвалось сердце – не в метафоричном, в прямом смысле этого слова. Но казалось неправильным идти к ней пьяным, хотя он, конечно, и был таким.

– Да пошла ты, – разозлился неожиданно и остро. Давно не испытывал таких ярких чувств, и это поразило его, заставило усомниться в том, что он сможет пережить эту встречу.

Разозлился на бутылку, конечно. И бросил её в стену, и смотрел, как разлетаются во все стороны маленькие осколки. До него не долетело. Может, если бы он пришёл к ней раненый, она бы его пожалела?

Нет.

Тэхён вызвал такси, как и обещал. Назвал её адрес. Его трясло так, что казалось, кости вот-вот должны были стереться друг о друга в пыль. И он почти забыл заплатить водителю, не извинился, бросил какую-то грубость.

Тэхён никогда не думал о других людях слишком много, но пьянство сделало его совсем бесчувственным.

Её дом был похож на предыдущий. Такой же жалкий, серый и бедный, как и раньше. Домофон был сломан, и Тэхён окунулся в сырой запах многоэтажки. Те же стены, выкрашенные в невнятный зелёный цвет, те же обшарпанные двери.

Ему стало смешно от собственного снобизма. Он выглядел куда хуже чёртового этого дома. И дал Дженни куда меньше, чем он. Ни крова, ни ощущения безопасности. Только разочарование.

Она жила на первом этаже, который на самом деле был нулевым. И её дверь – пошло-бордовая, с облезшей золотой единицей, скошенной на бок, заставила его остановиться. Сердце устало. Оно колотилось так, будто он не на три ступеньки поднялся, а пробежал стометровку. Тэхён никогда в спорте силён не был, а алкоголь забирал у него остатки сил.

Он не знал, сколько времени прошло, пока пальцы его не дотронулись до дверного звонка. Не нажали. Раз. Ещё один. Звука не было. Ну конечно, разве могло в этом доме хоть что-то работать?

Он постучал. И стук этот – размеренный и спокойный, перебил стук его сердца – истеричный, агонизирующий. За дверью стояла тишина. Он постучал снова. Что-то рухнуло там – внутри – но он не успел даже подумать о том, что с Дженни могло что-то случится. Она открыла дверь. Стала в проёме, явно давая понять, что внутрь не пропустит.

Она была ослепительно прекрасна даже в мертвецком свете одинокой лампы. Окинула его быстрым взглядом – глаза её расширились, заблестели, брови взлетели вверх. Она была шокирована его внешним видом. Конечно. Она к нему такому не привыкла.
Он хотел сказать ей множество вещей. Только боялся, что слова застрянут где-то в
глотке, что непослушный язык откажется правильно их произносить, что она исчезнет, словно видение, как только он откроет рот.

– Я не просила приезжать, – мотнула головой, отгоняя от себя непрошенные мысли, нахмурилась.

От звука её голоса что-то ожило в нём и тут же паршиво заныло.

– Хотел увидеть тебя, – сказал. Вышло скрипуче и ненатурально. Не так, как надо.

– Я тебя не хочу видеть, – она плотно сжала губы. Тэхён не помнил, чтобы когда-то до этого видел её такой воинственной. Он не понимал, с чем это связано. Неужели её настолько разозлило его вмешательство в дело с хозяйкой квартиры?

– Будешь держать меня на пороге? – Он не должен был улыбаться, но один вид её делал его счастливым.

– Да, – фыркнула, задрала подбородок, – говори, что хотел, и проваливай.

– Мы соседям не помешаем? – Будто бы в подтверждение его слов на верхнем этаже стукнула дверь. Раздались чьи-то шаги. Она бросила на него недоверчивый взгляд. – Если арендодателю нажалуются, проблемы могут возникнуть, – и она напряглась ещё больше, осознав, как умело он давил на болевые точки, как хорошо её выучил.

– Проходи, – сделала несколько шагов назад, внимательно проследила за тем, как он зашёл внутрь квартиры, – дверь закрой за собой, – пробормотала сдавленно. Слишком близко к нему оказалась. Тэхён это тоже чувствовал – её запах, её тепло и ощущение того, что он может в любой момент обнять её и поцеловать.

Не может. Больше не может.

– Ну, что ты хотел мне сказать? – Она заговорила первая. Явно не хотела пускать его внутрь квартиры. Он окинул взглядом крошечную прихожую – ряд крючков, на которых висели её куртки, крошечное зеркало, заляпанное белой краской, аляповатый коврик с розами, едва умещающий одного человека, несколько пар обуви, причём одна очевидно мужская – слишком большой размер, да и Дженни в жизни не купила бы себе оригинальные кроссовки баленсиаги. Он напрягся.

– Хотел объяснить свои действия, – медленно проговорил, продолжая тревожно всматриваться в кроссовки. Он соображал не очень хорошо, семинедельный запой давал о себе знать. Обувь была знакомая. И Дженни точно не начала ни с кем встречаться. Она не могла. Не могла же? – Я думал, что помогаю.

– Я не просила об этом! – Она повысила голос, выглядела действительно рассерженной.

– Я знаю. И всё же я думаю, что такие люди, как владелица квартиры, должны нести наказание.

– Ты добавил номер хозяйки в чёрный список, – она буквально прожигала в нём дыры своими яростными глазищами, – я позвонила ей, и эта бедная женщина умоляла отозвать иск. Плакала, просила прощения. Я не хочу быть причиной её страданий.

– Она не имела право так с тобой поступать.

– Я сказала тебе отозвать иск. Без меня всё равно не получится дать делу ход, Чонхён мне всё рассказал. Хватит искать лазейки. Просто оставь это. Если мои слова для тебя хоть что-то значат, – последняя фраза явно была произнесена для того, чтобы задеть побольнее. Чтобы уколоть его, напомнить о её собственных страданиях.

– Хорошо, – кивнул покорно. Наглая дама и так получила по заслугам. Вряд ли в следующий раз она поступит с жильцами настолько же бесчеловечно, как с Джису и Дженни.

– Хорошо, – передразнила она и улыбнулась. Желчно. Одним уголком рта. И голос её источал презрение. – А что насчёт Хисына? Какое ты имел право, – споткнулась, набрала в рот побольше воздуха, – лезть в мою личную жизнь.

– Он должен заплатить по заслугам, – Тэхён чувствовал полную свою правоту в этом вопросе. Возможно с арендодателем он и правда переборщил, но этот мудак… Он заслуживал всех кар, которые только могли свалиться на его голову.

– Ты у нас стал борцом за справедливость? – И вновь этот жуткий, пробирающий до костей голос. Голос, в котором нет любви.

– Нет, – он старался сохранять спокойствие, однако получалось не очень, – но я не могу позволить, чтобы человек, причинивший тебе столько боли, не понёс наказание.

– А ты?

– Что?

– Тебя кто заставит заплатить?

Она следила за ним, словно удав за кроликом. Наблюдала, как доходит до него смысл сказанного, как дёргается кадык, как руки сжимаются в кулаки. Тэхён смотрел на неё, и не понимал: почему она так поступает. В тот день, когда они расставались, у него сердце рвалось на лоскуты от осознания того, что она продолжает его любить. Он причинил боль человеку, который его обожал. И от этого было худо в двойном размере.

Однако она сравнила его с Пак Хисыном. Она сравнила его с человеком, лишившим её достоинства, забравшем у неё всё. Сравнила его с извращенцем и полной мразью. Неужели в её глазах они одинаковые? Неужели он стал настолько ей отвратителен?

– Он не только с тобой так поступил, – попытался оправдаться, уже не чувствуя былой уверенности.

– Мне всё равно, – перебила его холодно и раздражённо, – я не хочу слышать о нём ничего. Вообще ничего.

– Ты больше не услышишь, – дал обещание, в ответ на которое она зло усмехнулась.

– Оставь его в покое, – отчеканила едва ли не по слогам.

– Дженни, – заметил, как она дёрнулась от собственного имени, – он ужасный человек и должен понести наказание. Я клянусь, что ты больше никогда не столкнёшься даже с отзвуком его имени. Честно.

– Послушай, – она дышала тяжело, будто бы не спокойно разговаривала, а готовилась к бою, – мне и так больно. Можешь представить насколько? – Дождалась утвердительно кивка, хмыкнула. – Ты не можешь. И, Тэхён, в этом вся беда. Ты даже не представляешь, какую боль мне причинил. Но это в прошлом. Я об этом забуду. Почти забыла. Только ты… Ты напоминаешь о себе, ты делаешь вещи, которые противоречат моим убеждениям, ты врываешься в мою упорядоченную жизнь, – она махнула рукой, – и вновь её рушишь. Если ты когда-то уважал меня, то, пожалуйста, оставь его. Оставь Хисына в покое.

– Почему? – Его терзали её слова и её признания, но ещё он просто не понимал, из-за чего она не хочет дать правосудию совершиться.

– Потому что я не хочу быть связана с ним. И потому что я верю в то, что ему обязательно воздастся. Рано или поздно.

– Но могут быть другие жертвы! – Он начал распаляться, злился из-за её установок, странных и беспричинных.

– И ты хочешь повесить вину за это на меня?

Он осёкся. Она смотрела на него так, будто бы впервые видела. Будто бы он был навязчивым незнакомцем. Просил у неё милостыню на соджу где-то в метро или возле круглосуточного магазина. С брезгливостью и жалостью.

Как она смогла так быстро измениться? Как она смогла потерять все свои чувства за два месяца? Пока он страдал и корил себя, она, видимо, обо всём забыла и неплохо устроилась. Ещё и эти чёртовы кроссовки!

Гнев застилал ему глаза. Хотелось кричать на неё и спрашивать: зачем же она так вытравила ему душу, зачем привязала к себе своей любовью, зачем вообще оказалась в его жизни, если теперь так легко отказалась от него?

Он перевёл взгляд с красивого, но отстранённого её лица на зеркало. Не мог больше видеть в этих глазах – больших и некогда искрящихся любовью – отстранённость.

Он любил даже её макушку: волосы чуть всколочены, и пробор неровный. Плечи немного сутулые. Её ладони, сложенные в замок за спиной, совершали какие-то невообразимые действия. Она выламывала себе пальцы, царапала ногтями кожу, и отдирала с ногтей кутикулу.

Похоже, Дженни Ким наконец-то научилась врать близким людям.

Он посмотрел на её лицо – надменное и холодное, а потом на руки, выдающие всё её напряжение, весь невроз, который она испытывала. Она сходила с ума. Она сходила с ума точно также, как и он. Почему-то знание это ни капли не успокаивало. Делало ещё больнее.

– Дженни, – позвал её, – ты всё ещё меня любишь?

Она опешила. Напряглась вся, ещё более истерично зашевелились пальцы. И лицо её – до этого мгновения безупречно держащее маску – дало слабину. Скорбно опустились уголки губ, а глаза затопила такая печаль, что Тэхён почувствовал, как она и на него перекинулась. Добавилась к собственной, и он качнулся под тяжёлым грузом. Или от алкоголя. Или от всего сразу.

– Нет, – сказала она, – вся любовь умерла, – и голос её был полон уверенности. Он бы поверил. Поверил, если бы не её ладони.

– Зачем ты врёшь? – Спросил, и не сразу осознал, что произнёс это вслух.

– Вру? – Она прищурилась, тело её чуть приблизилось к нему, будто бы Дженни готовилась к нападению. Она наконец-то достала руки из-за спины, вцепилась пальцами в бёдра так, что побелели костяшки – и так все расцарапанные. – Да, какого чёрта ты несёшь вообще?

– Ты же врёшь, – он не хотел доводить её, просто нуждался в том, чтобы понять: зачем она так поступает?

– Ким Тэхён, – она запнулась, будто бы имя его было каким-то жутким заклинанием, – может быть внутри меня и осталось что-то. Осталась любовь к тебе. Но мне она не нужна. Я не тебя люблю. Я люблю того парня, которого выдумала. Которым ты никогда не был. И эта иллюзия – она просто не может быть долговечной, – усмехнулась, и руки её взлетели, указательный палец остановился в сантиметре от его груди, – она исчезнет совсем скоро. Также, как и ты исчезнешь из моей жизни.

– Ты не сможешь меня простить? – Её слова проникали в него. Оседали камнями на сердце, на лёгких, делали существование затруднительным.

– Я тебя почти ненавижу, – она посмотрела ему прямо в глаза. И Тэхён понял, наконец, зачем она так отчаянно играет. – Ты делаешь меня плохим человеком. Я противна сама себе. И ты мне тоже противен. Мне не нравится думать о тебе, вспоминать о тебе и видеть тебя. Потому что тогда я осознаю, какой была дурой. И то, что ты со мной делаешь, – покосилась на его наряд, – тоже выводит меня из себя. Ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой. А я невиновна, Тэхён. Так что, будь добр, оставь меня в покое.

Она говорила ему всё это, и ни на секунду не дрогнул её голос, нигде она не запнулась и даже руки её жестикулировали, помогали донести до него суть. Только с глаз спала пелена. И за тонкой шторкой холодности и злости оказался страх. За него страх. За парня, который её предал.

Тэхён хорошо её изучил. И поэтому быстро справился с головоломкой. Мужские кроссовки – любимой фирмы Чонгука, то, что друг не приехал к нему в обычное время, её удивление от его внешнего вида, но всё же не такое яркое, каким оно должно было быть. И Чонхён, конечно, не стал бы ждать так долго, чтобы с Дженни связаться. Она хотела, чтобы он справился. Хотела, чтобы он перестал себя убивать. И по этой причине убивала себя сама.

Её всю воротило изнутри от этих слов – неправдивых ни на йоту. Её корёжило, но она настойчиво продолжала говорить что-то ещё. О том, как рада от него избавиться. О том, как счастлива в новой жизни. О том, что ему стоит найти себе занятие по души. Много-много слов, каждое из которых должно было отвратить его от неё. Заставить его разлюбить её. И саму Дженни – уничтожало.

– Я понял, – сказал хрипло, потому что в горле застрял ком размером со вселенную. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он заставил пережить свою девушку. Своего самого любимого человека на свете. Через что он принудил её пройти. – Я уйду. И больше тебя не потревожу.

Она встрепенулась. Вцепилась в него глазами, ища подвох. Но Тэхён не лукавил. Стоял перед ней будто бы голый. Обнажив душу и сердце. Пусть видит она, что он осознал всё. Пусть знает, что незачем ей больше так мучиться. Он не позволит. Он больше никогда не заставит её страдать. Никогда.

– Правда?

– Обещаю, – кивнул в подтверждение.

– Хорошо, – она опустила голову. Руки её снова сцепились в замок, только теперь уже спереди.

«Прости меня, моя девочка. Прости меня», – думал Тэхён и умирал от желания напиться до такой степени, чтобы стереть это воспоминание навсегда. Чтобы не видеть её такой – ещё более разбитой, чем в тот роковой день. Ломающей саму себя. Страдающей от чувства вины.

– Можно мне сделать кое-что? Перед тем, как уйду, – он не должен был этого говорить. Но она была слишком близко. Не воспользоваться возможностью было выше его сил.

Она посмотрела на него с таким ужасом, что ему стало ещё хуже. Ничего не сказала. Только кивнула один раз. Даже не кивнула, скорее, а чуть качнула головой. Но он не смог остановиться. Не смог противиться своим желаниям. Одному единственному – самому важному.

Тэхён бережно её обнял. Уткнулся лицом в волосы. Почувствовал, как она содрогнулась всем телом. Ощутил, как трясёт её, какая горячая у неё кожа. Её руки не взлетели ему на плечи по привычке. Остались болтаться вдоль туловища, чтобы через несколько мгновений уткнуться ему в грудь. Оттолкнуть.

Он сразу же отстранился. Взгляд её был устремлён в стену – мимо его.

– Совсем скоро я уезжаю в Европу.

– На сколько? – Эта новость потрясла его, и так слабого от недавнего ощущения её тела в его руках – ощущения привычного и необходимого.

– На пять лет.

Она больше не прятала глаз. Смотрела на него. И слова эти легли между ними приговором. Кандалами. Карающим мечом.

– Это обязательно? – Промямлил дикую глупость.

– Поэтому, Тэхён, не ищи меня, – Дженни даже не услышала его, – а живи своей жизнью. Потому что я собираюсь сделать именно это – жить. Как можно более счастливо. И ты, – она хотела пожелать ему того же, но сдержалась, – не мешай мне в этом, пожалуйста. Ладно?

– Обещаю, – повторил в который раз за день.

– Иди, – попросила она. Протиснулась мимо него к двери, открыла её.

Тэхён хотел задержать это мгновение, когда она рядом. Но ему нечего было сказать ей. Он не имел никакого права находится в этом доме. Никакого морального права.

– Ты тоже, – произнёс только, – пообещай.

– Что? – Безразлично спросила.

– Что будешь счастлива, – её передёрнуло, как от отвращения. Не нашла сил ответить. Только кивнула ещё раз.

Он вышел из её квартиры, не попрощавшись. Дверь хлопнула с оглушительным звуком. Заворочался ключ в замке. Закрывалась. От него закрывалась.

Тэхён привалился к стене, потому что сил не осталось. Надо было выпить. Выпить и поспать. Надо было избавиться от этого жуткого груза на сердце, который увеличился в несколько раз, тянул его к земле.

Из-за двери раздался вой.

Нечеловеческий. Жуткий. Её.

Он не пошевелился. Он слышал, как она рыдает, как что-то утешающее говорил Чонгук – это точно был он, тонкие стены не оставляли места сомнениям. А она плакала, плакала, плакала. Громко. Захлёбываясь. Срываясь на визг.

И всё повторяла один вопрос: «Он же будет в порядке?».

Тэхён стоял там долго. Пока она не успокоилась. Пока не затих последний её всхлип. Он не знал, сколько времени прошло, но, когда захотел сделать шаг, – едва не упал. Ноги пронзило миллионом тоненьких иголочек.

Он вышел на улицу. Вдохнул весенний воздух. Зажмурился, посмотрев на солнце. Наткнулся глазами на машину Чонгука – ну, конечно, как можно было сразу не заметить?

Он зашагал. Без цели. Без желания куда-то прийти.

Он шёл долго, пока не начало опускаться солнце. Незнакомый район – серый и безрадостный – окрасился в нежно розовый цвет. Закат в тот вечер был особенно прекрасен, словно бы сам Бог стремился Тэхёна исцелить.

Рука его потянулась к телефону. Он нашёл нужный номер. Поколебался несколько секунд, прежде, чем набрать.

– Добрый день, Чиа. Можно записаться на приём?