Право голодных

Тэхён был несчастен.

Нет, не так. Это было какое-то странное, незнакомое ему чувство, смесь вины и злости, и он не знал, как его обозвать, поэтому обозначил просто: несчастье. Впервые за пять лет он вдруг осознал, что жил неправильно. И никто ему об этом не говорил, никто в его неправильность не тыкал, только внутренний его компас ясно указывал на то, что он завёл себя в тупик, застрял там и сидит, не в силах выбраться. У Тэхёна была ломка. Не по наркотикам, не по ощущению эйфории, даже мухи немного успокоились, жужжали где-то поблизости, но не попадались на глаза, не раздражали, будто бы давая ему время разобраться с собственным состоянием. Тэхёну не хватало его прежней жизни. Не хватало секса.

Не самого акта физической близости, как такового. Дженни была чудесной партнёршей и подходила ему, как никто другой. Однако стоило ей исчезнуть из поля его зрения, и Тэхён становился раздражённым и злым, и он не знал другого способа справиться с этим состоянием, кроме быстрого и бесчувственного перепиха.

Он держался. Он понял уже давно, что для Дженни верность – отнюдь не пустое слово. Он не просил её об этом, но она ушла со своей работы и устроилась уборщицей в офисное здание неподалёку от университета. Обосновала это тем, что ей и самой было невыносимо низводить себя до объектного состояния. Тэхён примерно сто восемнадцать раз сказал ей, что для него не сложно Дженни и Джису обеспечивать, но она настаивала на том, что не может брать его деньги.

– Это ведь я по собственному желанию тебе предлагаю. Из эгоистичных причин, – гневался он, в очередной раз заводя этот спор, – мне не нравится, когда тебя нет рядом. Мы живём в одной квартире, учимся в одном универе, но видимся по часу в день. Это ненормально, что ты столько работаешь.

– Я не могу опять жить за чужой счёт, – заявляла она и закрывала тему, убегая на работу или в библиотеку: близилось время экзаменов и зачётов, и Дженни относилась к этому намного серьёзнее Тэхёна, потому что слететь со скидки для неё было равнозначно отчислению по собственному желанию.

Тэхён негодовал. Для него было непонятно, к чему эта бессмысленная гордость, к чему столько условностей и правил, если он вполне способен позаботится о ней, если он искренне хочет быть рядом постоянно. Но Дженни раз за разом ускользала от него, оказывалась вне зоны доступа, и даже когда приходила домой, сразу заваливалась спать.
Он долго размышлял над её поведением, старался понять, почему принять помощь от любимого человека было для неё настолько невыносимо, но в конце концов просто смирился с тем, что никогда не сможет познать её логику и границы. Другой жизненный опыт, другая структура характера и абсолютная уникальность личности Дженни не позволяли равнять её ни с кем другим. «Бедность сама пролагает путь к философии. То, в чем философия пытается убедить на словах, бедность вынуждает осуществлять на деле», – говорил он с ней словами своего любимого философа, когда девушка в очередной раз порывалась попросить прощения за собственную нечестность.

Тэхён не рассказывал ей о том, что и сам был не до конца откровенен. По правде сказать, он был в ужасе от осознания того факта, что Дженни может узнать о том, сколько раз он спал с другими девушками, когда они уже договорились на серьёзные отношения. Она так винила себя за деньги и за работу в клубе, и он всё это выслушивал, при этом скрывая собственные поступки. Хуже всего было то, что Тэхён даже самому себе не мог дать обещание больше никогда так не поступать. У него не было никаких гарантий, что однажды его башку не перемкнёт до такой степени, что он, вместо того, чтобы маяться дурью дома, не ответит на сообщение одной из своих знакомых, и не отправится к ней для получения быстрого и простого удовольствия.

Дженни не хватало. Когда она была рядом, он забывал о существовании других людей, он был умиротворён и спокоен. Но она была рядом не часто, и по большей части спала или училась, и он собирал крохи её внимания, и убеждал себя в том, что, если она не проводит с ним 24 часа в сутки, это вовсе не значит, что любовь её пропала.

Тэхён не мог быть настолько жестоким, чтобы заставлять её заниматься сексом, когда она наловчилась засыпать даже стоя в прихожей, держа в руках пальто, привалившись спиной к стене, запрокинув голову и смешно посапывая. Он забыл об опозданиях и ставил будильник на невиданное им до этого время, чтобы заказывать завтрак и отвозить Дженни в универ, тем самым позволяя ей ещё немного поспать, и самому побыть с ней рядом, только вот она, в большинстве случаев, зубрила свои конспекты и лишь снисходительно чмокала его в щёку, отзываясь на недовольное бурчание.

Дженни не видела проблемы в том, что Тэхён проводил огромную часть времени с Джису и Чонгуком, абсолютно влюблёнными и невыносимыми. Эти двое или игнорировали его присутствие, обсуждая свои внутренние темы, или пытались втянуть его в диалог, но получалось неловко, настолько они были погружены друг в друга и так им было неинтересно впускать в свой крохотный новый мир кого-то ещё. Тэхён завидовал этому периоду, у них с Дженни такого не получилось. И он бесился, и уходил в свою комнату, хлопал дверьми, словно пубертатный подросток. Лёжа на кровати целыми днями, он смотрел один фильм за другим, не выбирая, следуя подсказкам нетфликса, проглатывая и триллеры, и романтические комедии, и напивался пивом, только бы не ехать на очередную вечеринку, не затаскивать в свою машину пьяную и готовую на всё девчонку, чтобы избавиться от странных своих мыслей и ощущений.

Тэхёну было плохо без Дженни. Физически плохо. Мухи при ней вдруг стали вести себя тише, больше на неё не садились, и он упивался этим, упивался ей, тёплой и живой, в любой момент готовой говорить о своей любви. Он наблюдал за ней спящей, обнимал её, крепко сжимал, вдыхая её запах и ощущая биение её сердца, а Дженни брыкалась и хотела выбраться, потому что ей в таком тесном контакте было жарко. Только её усталость и спасала, потому что раньше она всегда откатывалась на противоположную сторону кровати, и сворачивалась в клубочек там, следя, чтобы их тела не дотрагивались друг до друга. Тэхён так не хотел.

Он в ней нуждался остро, до ломоты в костях. Когда он не видел её, сразу начинал предполагать плохое. Не случилось ли с ней что-то страшное? Не обидел ли её кто? Не решила ли она, что он, Тэхён, ей не подходит и с ним надо расстаться?

Ему было стыдно за собственные мысли, но Тэхён радовался бедственному её материальному положению. Дженни от него зависела, ей просто некуда было от него уходить, и связь эту он хотел укрепить. Злился, что она не может полностью на него положиться, пытался устраивать скандалы, только Дженни, вдруг познавшая дзен, лишь улыбалась ему мягко, тянулась к нему, целовала его, и гнев уходил, словно и не было его никогда, словно реверсивное изображение цунами. Раз – и огромная, смертоносная волна, превратилась в спокойное и безмятежное море. Она с ним такое творила.

– Давай поговорим, – предлагала она спокойным, умиротворённым голосом, и Тэхён бурчал о том, что ему без неё скучно и плохо, что он совсем не хочет, чтобы она так надолго его оставляла, что ему Дженни нужна, как воздух. – Как воздух? Где ты нахватался этой пошлости, – смеялась она, звонко, ударяя слабыми своими кулаками по его груди.

– Я посмотрел ТОП100 нетфликса, пока тебя ждал. Знаешь, сколько там романтических фильмов? – Возмущался он, и она гладила его по волосам и просила прощения.

– Почему ты не хочешь чем-то заняться? Может пойти на стажировку? Что тебе интересно? – Спрашивала она, и Тэхён, только чтобы не ранить её, умалчивал о том, что и у Дженни, вообще-то, кроме попыток заработать деньги, увлечений особо не было.

– Мне интересна ты, – отвечал он, и зацеловывал её всю, чтобы увести от неприятной темы, и она раз за разом поддавалась на слабую эту уловку, и лежала перед ним абсолютно нагая и безумно желанная.

Тэхён чувствовал себя псом, которого жалостливая хозяйка приютила, напоила и накормила, а потом оставила, предоставленным самому себе, наказав не жрать обои и не ссать на пол. Он осознавал бедственное своё положение, но ничего не мог поделать. Он так в ней нуждался, что по вечерам, за час до того, как она должна была появиться из-за поворота, выходил на улицу и околачивался возле собственного подъезда под недоумёнными взглядами других жильцов. Несколько раз он пытался её встретить, но Дженни возмущалась и просила не принимать её за калеку. Тэхён не говорил ей, что это он нуждался в этих встречах, нуждался в том, чтобы держать её руку в своей, словно сопливый подросток, и выслушивать все её жалобы на жизнь, и выдумывать собственные – в основном вертящиеся вокруг его по ней тоски.

Но у него не было этих прогулок, Дженни строго их запретила, и Тэхён, надо же, послушная собачка, её слушался. И под недоумёнными взглядами Чонгука и Джису выбирался наружу, на их расспросы бессовестно матерясь и отвечая что-нибудь злое и скабрёзное. Они не обижались, они жили в другой, собственной реальности, и увлечённо монтировали какой-то фильм, и собирались поехать на концерт какого-то музыканта, и доносился из комнаты Джису сильный запах ацетона, когда Чонгук вспоминал, что у него есть и собственный дом.

Лифтов Тэхён больше не боялся. Он теперь везде себя так чувствовал. Как в лифте. Сдавливали его злые стены, а воздух становился спёртым и невкусным, и лёгкие его эту дрянь отторгали. Тэхён вновь начал активно курить, потому что заняться больше в ожидании Дженни было нечем, и кашлял неприятными чёрными сгустками, но не обращал на это никакого внимания.

О собаке должна заботится хозяйка. А его об этом забыла, кажется.

И Тэхён стоял, дурак дураком, под дверьми, наматывал круги по подъездной дороге, курил одну сигарету за другой, наловчился ловко выбрасывать бычки в мусорку с расстояния в десять метров, и разве что на луну не выл от отчаяния. Падал снег, липкий и мокрый, тонким белым покрывалом укладывался на асфальт, и он сминал его чёрными ботинками, смешивал с грязью, а после слишком драматично расстраивался и никак не мог смириться с тем, что он собственными ногами такую красоту испортил.

Он вообще был мастером, чтобы что-то портить, и обычно это Тэхёна веселило. Ему нравилось наблюдать за тем, как люди теряли покой из-за абсолютно неважных, по его мнению, вещей, он смотрел на них сверху, и смеялся, и никогда не входил в их положение. Когда Чонгук расставался со своими девушками, Тэхён предлагал «переебать побольше, чтобы забыться», и друг называл его бесчувственным чурбаном и желал самому хоть разочек такой разрыв пережить, чтобы неповадно было. Когда Лия и Дин – их с Чонгуком друзья, в ближайшее время собирающиеся стать полноценной ячейкой общества, на время расстались, Тэхён не мог понять, почему произошёл раскол в компании, почему так неловко этим двум было друг с другом. «Они же могут друзьями быть!», – раздражённо втолковывал он Суджин, и та лишь закатывала глаза и говорила, что Тэхён ещё слишком мал для того, чтобы понять, какой болезненной бывает любовь.

Тэхён понял.

Он не говорил Дженни этих слов, которые она, конечно, ждала. Не говорил, потому что они и в половину не передавали его чувств. А Тэхён знал, что без Дженни не сможет жить. Не в метафорическом каком-то смысле. В разбитые сердца он не верил, чушь это, сердце только остановиться может. И он чувствовал, что если она от него уйдёт, если его любить перестанет, то сердце его сломается. Оно, как и Тэхён, заебалось уже болеть. Устало. Оно к своей хозяйке и властительнице так прикипело, что на новую и смотреть не сможет. Слишком Дженни в него вросла, прорастила корни, слилась с его внутренностями так, что без потери жизнедеятельности, не вытащить её. Он это принял и осознал, и заменял признание, бесчувственное и безликое, на множество других.

Он бежал к ней, еле волочившей ноги, будто они не виделись тысячу лет, и Дженни каждый раз изумлённо улыбалась, и тоже бросалась к нему навстречу. Он подхватывал её и кружил, потому что в её любимом романтическом фильме так делали, и, если бы она была без ума от «Скажи что-нибудь», Тэхён стоял бы под чёртовыми окнами с бумбоксом, из которого играло бы «Посвящение» Шумана. К счастью, Дженни не выражала восторгов относительно настолько широких жестов, и, хотя иногда ему казалось, что, если он не закричит на весь мир о том, как невыносимо ему хочется защищать её, то умрёт, Тэхён сдерживался.

Он читал ей вслух конспекты перед сном, разбирая мелкий, острый почерк в её тетрадях, и старался делать это с интонацией, так, чтобы ей помогало. Он слушал её образовательные подкасты, включая их в машине на полную громкость вместо нормальной музыки, и поражался собственным поступкам, но иначе – просто не мог.

Он таскал ей обеды в библиотеку, пряча пакеты с бутербродами от остальных студентов, тихонько раскрывая упаковки подальше от Дженни, чтобы не на неё, а на него перекидывалась ярость ответственных заучек, занявших большую часть столов в отчаянных попытках впихнуть все знания на свете в свои головы перед экзаменами. И в самой библиотеке он стал частым гостем, занимал для Дженни лучшие столы, те, где было посветлее, и не таким спёртым был воздух, и она каждый раз благодарна улыбалась и говорила: «Не стоило». Тэхёну хотелось, чтобы она становилась счастливее день за днём, чтобы не думала даже о том, что с кем-то ещё ей может быть лучше, чем с ним, и он не знал, как ещё доказать собственную полезность и значимость.

Когда Дженни говорила: «Я люблю тебя», у него внутри взрывались вулканы, и кровь превращалась в раскалённую магму, и сам он становился похож на огнедышащего дракона. Дженни была единственной его драгоценностью, всё остальное меркло на её фоне, и Тэхён сходил с ума от осознания, что на неё кто-то ещё может смотреть, что она с кем-то кроме него разговаривает, кому-то кроме него дарит лучистые, потрясающие свои улыбки.

Он понимал, что желания его не здоровы, но он с радостью бы привязал Дженни к себе красным канатом, словно герой «Кукол» Такеши Китано, только ни за что не позволил бы ей терпеть лишения, а холил бы и лелеял, и выполнял бы любые её пожелания. Только Дженни бы не согласилась. Не то чтобы он был настолько глуп, чтобы вслух о своих фантазиях рассказывать, но было очевидно: она без него справлялась куда лучше, чем он без неё.

– Я так редко тебя вижу, – привычно пожаловался он, пристроившись за ней на кухне, обняв её, мешая жарить блинчики. Есть никто не хотел, но Дженни решила сделать себе перерыв и всех угостить, и они – Джису, Чонгук и Тэхён, не смели её своим отказом расстраивать, идею поддержали. Сладкая слипшаяся парочка торчала в комнате Джису, а Тэхён не мог от Дженни отстать, ходил за ней хвостиком, мешался, но на осторожные просьбы присесть не реагировал.

– Это потому что ты слишком много обо мне думаешь, – пошутила она, только вот Тэхёну было не до смеха.

– Я постоянно о тебе думаю, – признался он, – а ты обо мне нет?

Дженни наморщила лоб, сделала вид, что погрузилась в мысли, параллельно черпаком размешивая тесто в большой кастрюле – подходящих по размеру мисок дома не нашлось. Он предполагал, что она в очередной раз предложит ему найти себе дело по душе, придумать хобби, только Тэхёну не хотелось этого слышать. Ему хотелось вечность так стоять за ней, держа её в своих руках, не давая выбраться, не отпуская. Дело было не в том, что Тэхёну нечем было заняться. Просто любое занятие приобретало хоть какой-то смысл только когда она была рядом.

– Я тоже думаю о тебе, – хихикнула она, отзываясь на щекотку его дыхания, – но ещё в моей голове миллион вещей.

– Но я ведь самый важный? Там, в твоей голове? – Настойчиво, как дитя, требовал ответа Тэхён.

– Ты не только в моей голове, – голос Дженни стал серьёзнее, она кое-как повернулась в его руках, запрокинула голову, чтобы встретиться с ним взглядом, – ты в моём сердце и в моей душе. Разве этого мало? – Она дождалась отрицательного его жеста – неохотного поворота головы из стороны в сторону, улыбнулась, а после, не выдержав, фыркнула. – Честное слово, ты меня заразил своей слащавостью, это невыносимо, – ткнула его пальцем в живот, выражая своё недовольство, и вновь завозилась, заворочалась в его руках, в безуспешных попытках выбраться.

Тэхён отпустил её, уселся на стул. Наблюдать за Дженни ему тоже нравилось. И если раньше, в самом начале, когда не возникло у него ещё такой жуткой зависимости от неё, он просто наслаждался тем, как она красива, то со временем научился вбирать эти моменты в себя. Точно говорят, что бывших наркоманов не бывает. Раньше это выражение обижало его, как же, вот он, какой молодец, слез без единого рецидива, и вдруг оказалось, что нихуя он не слез, что просто менял зависимости одну за другой, потому что не в наркотиках было дело, а в его желании иметь в жизни что-то постоянное, доставляющее удовольствие.

Наркотики, секс без обязательств, теперь вот Дженни Ким. От неё единственной счастье было настоящим, не искусственным и не временным. И поэтому он не мог от неё отказаться. Отпустить Дженни значило навсегда закрыть для себя эту возможность: хоть моментами, хоть урывками, когда она обращала внимание на его существование, быть счастливым.

Тэхён сам себе был смешон, но он запутался и устал от бесконечных перепадов эмоций, от паршивых своих мыслей, от постоянной тревожности. Когда её не было рядом, он беспокоился о том, как она там, вдали от него. Когда она была с ним, не мог найти себе места из-за того, что скоро она его покинет, что ему надо бы стараться изо всех сил, насладиться ею, надышаться ею перед смертью. Он сходил с ума, и понимал это, но не мог ничего изменить, не мог никому рассказать даже, потому что собственные смешанные чувства били по самолюбию, заставляли усомниться в здравости рассудка.

– Тэхён, – позвала она, поставила перед ним тарелку с несколькими блинчиками, – с шоколадным соусом будешь? Или с брусничным?

– Давай шоколад, – безразлично отозвался он, потому что выбор соуса беспокоил его ещё меньше, чем смерть черепах в мировом океане, а Тэхён долгое время не мог найти тему, на которую ему было бы больше начхать, чем на долбанных черепах, дохнущих от пластика.

Она достала из холодильника шоколадный соус – появившийся в его квартире вместе с ней, как и многие другие вещи. Пространство оживало, когда в него вторгалась Дженни, и он обожал то, как изменилась его среда, его быт, с тех пор, как они стали жить вместе.

Дженни быстро, не задумываясь, нарисовала на его блинах смайлик, поставила бутылку на стол, чтобы Тэхён мог взять добавки, когда захочет, вернулась к плите. Никто после смерти Джина не делал для него такого. Не украшал его еду. Не заботился о нём.

Он замер, опустив голову над тарелкой, потратил несколько мгновений на то, чтобы совладать с собственным голосом, вдруг ему отказавшим. Он думал о том, как много она изменила не только вокруг него, но и внутри, как много стала для него значить. Тэхён никогда не строил из себя хорошего человека, но ради неё, ради того, чтобы продолжать с ней оставаться, он хотел попробовать. Он хотел стать тем, кому она до смерти будет рисовать смайлики на еде, кого будет целовать перед сном, на кого будет надеяться в трудные жизненные периоды. И внутреннее это решение, возникшее внезапно и спонтанно, придало Тэхёну сил.

Он жил с этой мыслью несколько дней. Дженни постоянно спрашивала, что его тревожило, но он не хотел обсуждать с ней эти переживания, и отшучивался, отмахивался от расспросов, объясняя состояние своё тем, что она не проводит с ним достаточно времени. «Вот экзамены закончатся, и я буду рядом», – обещала она, и убегала от него зубрить очередные понятия или работать в дополнительную смену, чтобы скопить побольше.

Тэхён не мог делиться своими мыслями с Дженни, но его разрывало, он нуждался во внешнем одобрении собственных решений, и поэтому дождался момента, когда Чонгук вернулся в родительский дом на пару ночей, чтобы побыть с мамой, вновь впавшей в тоску. «Я по ней тоже соскучился», – объяснил он другу своё желание наведаться к его семье тоже. Тот ничего не заподозрил, дом семьи Чон уже давно стал и домом Тэхёна тоже.

Госпожа Чон встретила их радушно, тут же принялась за готовку их любимых блюд, отправив парней отдыхать. «От чего отдыхать, мам?», – закатывая глаза спросил Чонгук, но Тэхёну это было только в радость. Застать лучшего друга без его девушки в последнее время стало просто невозможно, поэтому он был рад любой возможности побыть с ним наедине.

Он захватил несколько банок пива из холодильника, специально припасённых для таких случаев, потому что родители Чонгука пили только вино, потащил друга на второй этаж, в его комнату. Тот удивлённо приподнял бровь, указал подбородком на пиво: «В три часа дня, серьёзно?». Тэхён проигнорировал этот вопрос, плюхнулся на кровать, быстро, не обращая внимания на брызнувшую пену, осушил первую банку в несколько больших глотков. Отбросил её на тумбу и тут же взялся за следующую.

– Спокойнее, чел, – попросил Чонгук, по-турецки усаживаясь на пол, открывая своё пиво.

Тэхён сполз на мягкий ковёр тоже, вытянул одну ногу, вторую прижал к груди. Он некоторое время разглядывал стену, стараясь не замечать настороженного взгляда друга. Вдруг подумал о том, каким нелепым наверняка выглядел, каким странным казался. Вроде и просто всё: перестать трахать других девчонок и забудь об этом, живи счастливо со своей девушкой, а он – не мог. После её обезоруживающей честности не мог так с ней поступить, не мог с собой совладать.

Чонгук вздохнул, глубоко, со свистом выпуская воздух через рот.

– Выкладывай, – нарушил привычное и спокойное их молчание.

– Кажется, со мной что-то не так, – Тэхён не скрывался за привычным своим образом шута и весельчака, говорил серьёзно. Он много раз прокручивал в голове этот разговор, и всё равно не смог найти нужных слов, поэтому приходилось импровизировать и выкручиваться на месте. – Помнишь, ты говорил, что я как Стейси Мартин? Как Джо?

– Ты опять хочешь похвастаться своими сексуальными подвигами? – Чонгук отшатнулся, так неприятна ему была подобная перспектива. – Пожалуйста, не надо. Я не смогу смотреть Джису в глаза после этого, она и так тебя недолюбливает. Не впутывай меня в ваши отношения, потому что я не хочу проблем со своими! – Он поднял обе руки вверх, сдаваясь, и пиво выплеснулось из банки, зажатой в правой ладони, тяжёлыми каплями упало на ковёр, но ни один из них не обратил на это внимания.

– Не хочу я хвастаться, – раздражённо ответил Тэхён, – да и нечем мне. Наоборот. Я, типо, – он замялся, так неловко и некомфортно было говорить о таких вещах вслух, – решил перестать так делать. И уже пару недель держусь.

– Ты говоришь так, словно это требует от тебя невероятных усилий, – усмехнулся Чонгук, а после, заметив отчаянную гримасу на лице друга, себя оборвал, – или требует?

– Я не знаю, как по другому, – произнёс шёпотом, чтобы не показывать, как осип голос, – справляться со всем.

– С чем справляться? – Чонгук непонимающе поморщился.

Говорить про мух было бы совсем нелепо, Тэхён и сам понимал, насколько ненормальны жуткие его галлюцинации, не хотел пугать друга, не хотел признаваться в слабости. Но объяснение было необходимо, и он постарался подобрать слова.

– С воспоминаниями. С картинами из прошлого. С моей тягой… Даже не знаю, к чему конкретно. Наверное, это генетика, и я по стопам Джина пошёл. Не могу не быть зависимым. А секс – это просто. И разрядку получаешь всегда, чтобы ни случилось. Легче становится, пиздец насколько. Только я недавно понял, что моё легче, – он недобро улыбнулся, – это полнейшая наёбка. Это хилая ширма, чтобы не думать и не разбираться со всем дерьмом. Вот так, – закруглился неловко, потому что и так выболтал больше, чем собирался.

– Да, пиздец, – глаза Чонгука стали похожи на два больших блюдца, и Тэхён видел в них своё отражение. Взлохмаченный, хмурый, осунувшийся какой-то, изломанный, состоящий из теней.

– Пиздец, – повторил эхом, – и что с этим делать, неясно.

Чонгук допил своё пиво, потянулся за ещё одной банкой. Прежде чем открыть её, несколько секунд разглядывал, вырисовывал на жестяной крышке узоры, шкрябал её ногтем, и звук этот Тэхёна нервировал.

– Чел, я уже говорил тебе, – наконец поднял голову Чонгук, – тут не мои советы нужны и не твои глубокие изыскания внутрь собственного я. Тебе к психологу надо. Или психиатру, не знаю, кто там помощнее.

– Я и сам могу, – попытался было возмутиться Тэхён.

– Не можешь, – отрезал друг, – иначе не сидел бы тут сегодня побитой собакой, а спокойно бы жил и жизни этой радовался, потому что она у нас обоих, кажись, начала входить в колею. А ты и твоя башка дурная, слишком мозговитая, да всё не в тех местах, не можете наслаждаться, всё у вас не слава богу, всего недостаточно. Так и свихнуться недолго, а я не хочу возвращаться в твои шестнадцать. Сори нот сори, но ты был просто невыносим в то время, и твоя компания объёбаных дружков – тоже. Поэтому, чел, записывайся на приём и выбирай ближайшие даты, потому что, раз ты ко мне за душеспасительными советами пришёл, значит крах уже близко.

– Маме психолог не помог. И Джину тоже, – болезненно отозвался Тэхён. Он думал, это Чонгука заткнёт, и они свернут разговор, замнут его, потому что он уже жалел о том, что вообще его начал.

– Нихуя ты меня не собьёшь с мысли, чел, – неожиданно зло ответил Чонгук. – Брат твой может и вылечился бы, было бы у него больше времени. Мать успела на пару сеансов сходить. И это – не показатель. Моя мама тоже, знаешь ли, не образец здравого рассудка. Но ничего, вот уже десять лет каждую неделю ездит к своему психологу, и пока жива. И ты, Тэхён, чтобы ты себе не думал, тоже во многом благодаря психиатру в клинике поправился, ожил немножко, перестал быть похожим на живой труп.

– Да ничего он не сделал такого, – пробормотал Тэхён, но уверенности в его голосе поубавилось.

– Я могу узнать у мамы номер её психолога. Не парься, – заметил Чонгук возмущённое выражение лица друга, – не скажу, что для тебя. Наплету про то, что мне для проекта в универе эксперт нужен.

– Не думаю, что человек, помогающий женщине за пятьдесят – мой вариант, – с сомнением протянул Тэхён, и они рассмеялись от нелепости воображаемой картинки.

– Тогда найди другого. Только найди обязательно. Добазарились? – Чонгук первый поднялся на ноги, протянул Тэхёну ладонь, чтобы помочь подняться. Он мгновение смотрел на неё – на руку, которая всегда была рядом, всегда была готова перенять часть его веса на себя. Часть боли, как говорила Дженни.

– Добазарились, – с громким хлопком стукнул он по протянутой ладони, сжимая её в крепком рукопожатии.

– Вот и супер. А теперь пошли посмотрим, что там мама наготовила. По-моему, я чую запах мяска, – Чонгук принюхался, несколько раз глубоко затянул воздух носом.

– Ты когда-нибудь перестаёшь хотеть есть? – Засмеялся Тэхён, и разговор их закончился так, как могут заканчиваться очень тяжёлые беседы только у самых близких людей: уверенностью в том, что каждый из них будет думать о словах, сказанных друг другу ещё очень долго, но, чтобы не ворошить старые раны и не образовывать новые, они вернулись в привычную свою среду дружеских подколов, и было сделано это не специально, а по наитию, потому что они привыкли друг друга беречь.

Тэхён действительно быстро записался к специалисту. Облазив пол интернета, наткнулся на психолога – приятную молодую женщину, выглядящую опытной и не слишком серьёзной одновременно. Приём у неё стоил недёшево и запись была распланирована на несколько месяцев, это его обнадёжило. К счастью, у неё появилось окошко, и Квон Чиа согласилась принять его практически сразу.

Тэхён волновался. Вспоминался ему стерильный кабинет врача в лечебнице, с белыми стенами и несколькими дипломами, которые хозяин поместил в массивные чёрные рамки, и бумажки эти почему-то напоминали висельников, и Тэхёна пугали. Стул, на котором он сидел, тоже был неудобным и так скрипел, что проще было вообще не двигаться, чем пытаться улучшить своё положение.

Кабинет Чии был совсем иным. Офис располагался в большом здании в центре города, он состоял из огромных окон, в которых отражалось хмурое, серое небо. Однако, поднявшись на третий этаж пешком, Тэхён попал в уютное помещение, пёстрое и жизнерадостное, полное безделушек: вроде фарфоровых слонов, примостившихся на полке, или горы подушек в виде зверей, валяющихся на диване. Он сперва испугался, подумал, что случайно записался на приём к детскому психологу, однако улыбчивая девушка-администратор радостно его поприветствовала и сказала, что доктор Квон будет готова принять его через пять минут. Никаких опасений по поводу возраста Тэхёна она не выказала, поэтому он успокоился.

Чиа и в жизни оказалась приятным, комфортным человеком. Она не налетела на Тэхёна с наскоку, желая поскорее выведать причины, по которым он к ней пришёл. У них завязался лёгкий, ни к чему не обязывающий светский разговор о бесконечных пробках, но уже через десять минут Тэхён вдруг осознал, что рассказывает о том, как мама всегда цедила сквозь зубы: «Вот козлы», когда кто-то смел ей – шумахеру и гонщице – сигналить.

– Ваша мама волевая женщина, верно? – Улыбнувшись, спросила Юна.

– Была такой, – моментально напрягся он. Уже предвкушал, как она попросит прощения, как тут же спишет его приход к ней на эту потерю, и заранее разочаровался и потерял интерес к дальнейшему разговору.

– Вы говорили о ней в настоящем времени. Как давно Вашей мамы не стало? – Его психолог не выглядела смущённой, продолжала смотреть Тэхёну в глаза спокойно и без заискиваний.

– Уже шесть лет прошло.

– Долгий срок, – понимающе кивнула она. – Как она умерла? – Заметив, как напрягся Тэхён, как до этого расслабленно лежащие на столе руки его, напряглись, она уточнила. – Если Вы пока не готовы к этому разговоры, можем его отложить.

– Я же сюда пришёл зачем-то, – хохотнул Тэхён, и тут же, не давая женщине опомниться, продолжил, – мама повесилась после того, как моего среднего брата убили в какой-то подворотне. Ещё за пару лет до этого умер мой старший брат – спился, не выдержало сердце.

И в таком же тоне, отстранённо и чуть насмешливо, он рассказал Квон Чие свою историю. Когда говорил о семье, тон его голоса становился выше, и напрягались плечи, хмурились брови. Многочисленным своим девушкам он уделил больше времени – в мельчайших подробностях описал самые грязные свои опыты, совершённые, в основном, под действием алкоголя и мух. «Мух?», переспросила она. И Тэхён, до этого наблюдающий за её реакцией, ищущий повод, за что бы уцепится, в чём бы обвинить её, оторопел и дрогнул, а после, отпустил вожжи и признался: «Кажется, у меня галюны. Это я Вам так легко об этом рассказываю, но, иногда я думаю, что эти мухи меня убьют». Лицо её стало ещё более сосредоточенным. Тэхён отбросил всякое стеснение, осознав, что его внимательно слушают, что, может быть, эта собранная, улыбчивая женщина, действительно ему поможет. Он ругался на «блядских этих созданий» и жаловался на чувство одиночества. «Я постоянно хочу трахаться, понимаете?», – злостно втолковывал ей, параллельно отбивая ногой нервную дробь.

– И Дженни не хочется ранить, если она от меня откажется, я не переживу, – завершил свою исповедь, и рассмеялся от облегчения. Так ему стало хорошо наконец-то сбросить с души тяжеленный камень. Пусть не рассосался груз этот, а просто немного сместил локацию, упал на пол, всё ещё прикованный к его внутренностям цепями, но и этого было достаточно для колоссального чувства лёгкости, возникшего из ниоткуда. Тэхён последний раз такое во время прихода испытывал.

– Почему Вы думаете, что от Вас можно отказаться, Тэхён? – Обрубила его эйфорию женщина. Она обратилась к нему по имени, на лице её играла приятная, умиротворяющая улыбка.

– Потому что Дженни не из тех, кто будет подобное отношение терпеть. Она достойна лучшего, – растерянно попытался объяснить он. Словами получалось плохо, и он добавил руки. – Она очень ценит верность и ей будет больно, если она узнает, что я с другими спал, когда мы на отношения договорились, – широкие его жесты едва не снесли со стола несколько книг, лежавших на краю.

– Я немного про другое. У Вашей девушки могут быть ценности и принципы, в которые она не сможет вписать Ваши поступки, и это нормально. Но почему Вы думаете, что она не расстанется с Вами, а именно откажется от Вас? – Глаза её вперились в лицо Тэхёна, словно рентгеновские лучи. Конечно, Чиа продолжала смотреть участливо и внимательно, но после её вопроса ему стало неуютно в собственной коже. Она забиралась туда, куда он и сам заходить боялся.

– Я так думаю, это от того, что меня многие бросили, – раздражённо ответил он словами, вычитанными на разных сайтах в поисках причин жуткого его состояния.

– Кто Вас бросил? – Голос Чии был мягким и успокаивающим, но для него звучал, как скрип фломастера по бумаге – невыносимо и давяще.

– Братья. Мама. Отец.

– Разве они Вас бросили? – И вновь, увидев его напряжение, предложила вариант отказаться от диалога. – Вы можете не отвечать, если пока не готовы.

– Да нет уж, зачем-то я сюда припёрся ведь, – хмуро отозвался он. – Ну Джин и Джун, допустим, не бросили. Не по своей воле, в конце концов, один спился, а другой оказался в том ебучем баре. Но мама. Мама меня бросила, – он не ожидал, что слова эти, вылетевшие из его рта впервые, возымеют такой эффект. В горле запершило, а в носу защипало, как в далёком детстве, когда он ещё умел плакать. – Она не захотела ради меня остаться, – продолжил, – решила, что я её жизни недостоин, – Тэхён сдержался, и слёзы так и остались на подступах к его глазам, так и не пролились.

– Вашего отца она тоже оставила. Вы думаете, он недостоин тоже?

Тэхён задумался. Отец выпадал из его картины мира постоянно, оставался раздражителем-константой где-то на фоне. Они никогда не были близки, а общее горе не сблизило их, как Дженни и Джису, но лишь отдалило ещё больше. Отца никогда не было рядом, и поэтому Тэхён не удивился, оставшись один на один со своей болью. Не удивился и не обиделся, отец стал доставать позже, когда вернулся одухотворённый и уверенный, что теперь то уж точно сможет научить нерадивого сынка жить праведно.

– Отец был взрослым, – ответил он, и понял, что это правда. Тэхёну было жаль того пацана, испуганного и отчаянного, готового на всё, только бы не терпеть свалившийся на него кошмар, только бы выбраться из-под него, вдохнуть хоть немного воздуха. – Меня бросили родители, – повторил. – Они хорошие люди, но их не было рядом со мной.

– Вам больно говорить об этом? – Сочувственно спросила Чиа.

– Да, – он был честен, – но не потому что я расчувствовался или что-то вдруг понял. Просто рту будто бы сложно такое произносить. Не знаю, как Вам объяснить нормально. Я не привык о таком рассказывать.

– Я понимаю Вас, Тэхён, – подбадривающе улыбнулась Чиа. – Вы большой молодец. У вас отлично развит самоанализ, я Вам нужна не для того, чтобы собственные чувства понять, Вы и так всё осознаёте. Но пока не получается экологично с ними справиться, верно?

– С экологией я не очень, – подтвердил он.

Она улыбнулась, в ответ на неудачную его шутку, и Тэхёну показалось, что они вышли на общую волну.

– Вы слышали что-то о ПТСР?

– Это у солдат после войн бывает, – принялся вспоминать он, вдруг почувствовав себя на экзамене, – и после терактов.

– Всё верно, Вы хорошо осведомлены, – вновь похвалила его Чиа, – но посттравматическое стрессовое расстройство может возникать также после шокирующих событий, в которых человек поучаствовал или стал свидетелем.

– Но у меня ничего такого не было, – растерянно отозвался он.

– Тэхён, – Чиа позвала его, и он поднял свой взгляд на неё, – конечно, нам надо провести ещё несколько тестов, но я склоняюсь к тому, что у Вас именно ПТСР. Мы привыкли видеть, как от него страдают в фильмах, верно? – Дождалась от парня утвердительного кивка. – Бравые мужчины, прошедшие войну, не могут справиться с агрессией, мучаются от навязчивых воспоминаний, кошмаров и панических атак. Или женщины, несколько дней или месяцев запертые в доме у насильника, просыпаются в холодном поту и не могут остановить дрожь в руках. Всё это имеет место быть, такие реакции – вполне распространены. Однако ПТСР может возникнуть и у людей, которые, в общепризнанном понимании, не пережили чего-то настолько масштабного. ПТСР возникает у случайных свидетелей аварий, у девочек, которые в детстве видели, как папа избивает их маму, у мальчиков, которые наблюдали за издевательством одноклассника. А ещё у детей, которые видели смерть своих родителей, – последнюю свою фразу она произнесла мягче, стараясь дать Тэхёну чувство безопасности. Только у неё не получилось.

Он весь напрягся, сжался, как пружина, и плечи, и руки тут же заныли. Мышцы вспомнили, как сидел он, скрючившись, в лифте, и ничего не мог поделать, не мог позвать на помощь, не мог свою маму спасти.

– Я не видел, как она умирала, – просипел.

– Вам кажется, что Вы могли её спасти, если бы не убежали, – она не спрашивала, а говорила утвердительно, не оставляя ему ни шанса на отступление.

– Иногда я вспоминаю, что она шевелилась, – зашептал он, будто бы слова эти, произнесённые вслух, обрели бы ещё большую силу, – хотя доктор сказал, что это невозможно. А иногда я вижу, как над ней летают мухи. Мои мухи. Они от меня на неё перекинулись, – он замолчал, потому что на внутренней стороне век, прикрытых в безуспешной попытке справиться с болью, расцвела картина – мама, висящая на люстре, и фиолетовый её язык, и выпученные глаза с лопнувшими капиллярами. Ни любви в этих глазах не осталось, ни жизни.

– Это очень травматичное воспоминание, Тэхён, – сочувственно сказала она, – и Вы вправе злиться на свою маму за то, что она Вас оставила. Но ещё я бы хотела попросить Вас подумать вот о чём: как Вы думаете, Ваша мама была в здравом уме, когда совершила самоубийство?

– В её крови не было алкоголя, – отозвался он.

– Я не совсем про алкоголь спрашиваю. Как, Вы, думаете, был ли у Вашей мамы кто-то, на кого она могла положиться, был ли кто-то, кто помогал ей справиться с болью? Ведь потеря детей – это огромная, невыносимая боль.

– Она ходила к психологу пару раз, – рассеянно ответил он, всё ещё сражаясь с картинками, возникающими в сознании, – и отец тогда ещё не свихнулся на своей эзотерической чуши.

– Вы можете своей маме посочувствовать? – Вопрос врезался в Тэхёна, как грузовик, и сбил его с ног, и пропали из головы все остальные мысли.

– А мне? – Спросил, совсем как ребёнок, жалко и растерянно. – Мне она почему не сочувствовала?

– Ваша мама болела, Тэхён, – произнесла она.

– С чего Вы взяли? – Он не понимал, почему эта женщина, которой он заплатил большие деньги, не на его стороне, почему она не хочет понять его и принять, почему она с ним так жестока.

– Депрессия – это болезнь. И я не могу представить, чтобы Ваша мама, которая, может, и не проявляла достаточно внимания, но всегда заботилась о Вас и за Вас болела, по собственной воле решила оставить Вас. Так получилось, что болезнь оказалась быстрее Вашей мамы. Не сильнее, нет. Быстрее. Она просто не успела. Совсем немного. И это большая печаль, но Вам, Тэхён, необходимо понять, что она не хотела оставлять Вас и бросать. Я в этом уверена.

Он молча смотрел на неё, не в силах ответить, не в силах с этими словами бороться. Он отвергал их и отрицал, не хотел на них фокусироваться, но маленькие семечки, брошенные руками доктора внутрь его, опустились на благодатную почву. Семечкам нужно было время. Время и любовь, чтобы прорасти и стать большими и сильными деревьями, которые своими стволами изнутри Тэхёна будут подпирать и ему помогать жить.

– Вы знаете, какие могут быть последствия у ПТСР? – Видимо увидев в его лице что-то такое, что позволило ей продолжить, спросила психолог.

– Кроме панических атак и кошмаров? После наркологической клиники у меня всё прошло.

– Да, такое вполне может быть, – согласилась Чиа. – Часто одни симптомы сменяют другие, и человек может даже не понять, что произошло. Вы слышали о таком понятии, как промискуитет? – Она дождалась его отрицательного ответа. – Я постараюсь объяснить простым языком. Люди часто относят всех, кто много занимается сексом с разными партнёрами к страдающим нимфоманией, если это женщины, и сатириазисом, если мужчины.

– Мой друг говорил мне, что я как Джо из «Нимфоманки», – перебил её Тэхён, – не знал, что и для мужчин есть название.

– Ваш друг ошибался, – ласково улыбнулась она. – Гиперсексуальность – это совсем не тоже самое, что промискуитет. И хотя у обоих явлений всё начинается с некоторых психических проблем, именно промискуитет является нечастым, но возможным последствием ПТСР. Люди, которым не хватило любви, хотят чувствовать себя защищёнными и значимыми, и чувство это расцветает ещё больше после того, как с ними произошло травматическое событие. Они выбирают свою сексуальную жизнь сами, для облегчения чувства одиночества. Я думаю, Тэхён, что это как раз Ваш случай.

– Промискуитет? – Повторил он.

– Всё верно. Я выпишу Вам лекарства, которые помогут уменьшить уровень тревожности, а также атипичные нейролептики – посмотрим, помогут ли они справится с галлюцинациями. Вам обязательно надо пройти курс психотерапии, потому что таблетки, конечно, помогут справиться с симптомами, но мы хотим, чтобы Вы жили полноценной и счастливой жизнью, верно? – Она улыбнулась, и Тэхён потеряно кивнул. – У меня будет для Вас задание на наш следующий сеанс, – продолжила она, – выпишите, пожалуйста, все претензии к своему поведению в день смерти Вашей матери. Даже самые глупые, даже самые страшные. Это может отталкивать Вас, Вам покажется, что Вы чувствуете себя ещё хуже, но всё же это надо сделать для того, чтобы мы с Вашими установками начали работу. Договорились?

– Хорошо, – кивнул он, и поднялся. Часов в кабинете не было, и Тэхён бросил взгляд на экран телефона. Время его сеанса давно закончилось, ему стало неловко перед улыбчивой этой женщиной за свою грубость и жестокость. – Простите, я вёл себя не очень, периодически. Это от стресса, – попытался оправдаться он.

– Ну что Вы! – Чиа засмеялась, отрицательно замахала руками. – Я всё прекрасно понимаю, и это замечательно, что Вы чувствуете себя свободно. Высказывайте все мысли, которые приходят в голову. Если в течение недели, до следующей нашей встречи, возникнут какие-то вопросы или сложности, обязательно мне звоните, – она протянула ему белый прямоугольник визитки, и Тэхён уважительно взял его обеими руками. – Вы очень осознанный человек, Тэхён. Я уверена, что наша с Вами работа будет продуктивной.

– Спасибо, – он вовсе не был настолько же уверен, но его настороженность не мешала ему надеяться. Тэхёну очень хотелось стать обычным человеком. Таким, как все остальные. Не сломанным, не побитым жизнью, не мучающимся от зависимостей. Обычным. Не обязательно даже всегда счастливым, понятно, что таких не бывает. Но просто человеком, у которого радости в жизни чуть больше, чем печали, у которого не жужжат в голове постоянно мухи, который не причиняет боль близким людям просто потому что иначе не умеет.

Выйдя из клиники, Тэхён первым делом зашёл в аптеку и купил лекарства. Чиа расписала, как их необходимо принимать, и он даже скачал себе на телефон специальный трекер-напоминание, чтобы не забывать об этом.

Тэхён твёрдо вознамерился в этот раз дойти до конца и ничего не испортить.

Тэхён позабыл, что жизнь никогда не была к нему благосклонна.