комната кривых зеркал

Комната кривых зеркал
Часть 19. Я тебя не дам в обиду

Если информация была властью, то Феликс становился единовластным правителем. Его именной трон располагался на самой вершине, достаточно далеко, чтобы противники, задравшие головы, потеряли его след. В его руках были судьбы, существование которых зависело от одного его приказа. К счастью или к сожалению, его судьба тоже зависела исключительно от его поступков. Каждое действие, преднамеренное или случайное, имело вес, способный раздавить Феликса без всяких усилий. Без права на ошибку, без права на подсказку или звонок другу. Шаг вправо, шаг влево — и Феликс летит вниз со своего трона, приветливо раскрыв руки неизбежным объятиям с землёй, которая совсем скоро станет его новым домом. Такова цена власти. Могущество, что приходит с короной, имеет силу, но не имеет цели. И всякий, кто имел неосторожность совершить ошибку, мог оказаться в плену последствий.

Когда Феликс выяснил, что под маской ЛедиБаг все это время скрывалась Маринетт, он был шокирован. Подобное стечение обстоятельств казалось таким глупым и забавным, что не вызывало ничего иного, кроме искреннего веселья. Случайное везение, неожиданная удача. Как спонтанная встреча со знаменитостью, которой ты никогда не интересовался, но, столкнувшись лицом к лицу, не преминул выпросить автограф. Тогда ценность находки будоражила его, а опасность и таинственность, ведущие его по острию лезвия, интриговали. Феликс вступил в очередную игру, не думая об этом дважды, и с жаждой игромана уже праздновал свою неоспоримую победу.

Когда Феликс раскрыл личность Бражника, игру сменили серьёзные мотивы. Многое встало на кон, слишком дорогой, и от того ещё более необходимой стала победа. На его стороне были все возможности, и Феликс был настроен выжать максимум из каждой. Он вдруг стал кровожаден, его взор затянулся хищной дымкой. Так военачальники смотрят прямо на противника сквозь целые войска рядовых солдат, которым суждено пасть к его ногам на пути к долгожданной цели. Феликсу все казалось легко. Особенно сейчас, когда ему открылась трепетно оберегаемая истина. Он чувствовал себя непобедимым. Одно его слово против сил могущественного злодея. Это была неравнозначная битва, но не Феликс был тем, кому стоило из-за этого переживать.

Когда Феликс узнал в своем брате ушастого супергероя, мир заиграл другими красками. Еще вчера он был победителем, а сегодня уже ощущал себя полным дураком. Необъяснимое волнение поселилось глубоко под ребрами и усиливалось всякий раз, стоило Феликсу закрыть глаза. Он словно был окружен. Со всех сторон над ним нависла непонятная опасность. Он оказался втянут в события, совершенно его не касающиеся, и эти события выходили далеко за пределы его небольшой авантюры с кольцами. Пренебрегать возникшей угрозой теперь казалось крайней степенью невежества. И уже не важно, закончится эта история в Париже или в Лондоне, получит ли Феликс фамильные кольца Грэм де Ванили или нет. Сейчас особо остро стоял вопрос, выберется ли он из этой истории живым и невредимым. И такой расклад не мог не пугать.

Жизнь, что бросила его в самый эпицентр пожара, требовала от Феликса активных действий. И в команде супергероев, к которой он неосознанно примкнул, было слишком некомфортно его эгоистичным целям.

Это не было обычным философским выбором между добром и злом. Это был выбор между им самим и ею. И если раньше Феликс с легкостью выбрал бы сторону, удовлетворяющую его потребности, то сейчас удавка его собственных решений смыкалась на шее, не позволяя отвести от неё взгляд.

Даже сейчас, когда под его ногами адскими трещинами расходилась земля, все его внимание было приковано к ней: сильной, элегантной, юрко спускающейся с подоконника на пол его комнаты.

Да, ей безумно шел красный цвет.

— Все как договаривались? — спросил Феликс, вскакивая с кресла, стоило ЛедиБаг появиться в поле его зрения.

— Да, — кивнув в знак приветствия, ответила девушка. Ее фигура сразу же принялась с важным видом вышагивать периметр комнаты, и Феликс, по правде говоря, не горел желанием прерывать ее, пока она выглядела такой сконцентрированной, — Адриан ждет меня у кабинета изобразительного искусства, пока я … кхм, сдаю эссе. Он не появится дома, и у нас есть примерно двадцать минут, пока он не станет меня искать.

— Как это драматично, — ехидно прыснул Феликс, — Бедный романтик ждёт на пороге возлюбленную, которая через окно сбежала к другому. Боюсь, его слабое сердце не выдержит удара.

Маринетт остановилась, и в юношу полетела украденная с кровати маленькая декоративная подушка. В ее перьях потерялся довольный смешок Феликса и, несмотря на то, что Маринетт с легкостью могла бы этой подушкой его задушить, ее тихий смех вырвался в ответ.

— Молчать, нерадивый, — ответила Маринетт, стараясь придать голосу нотки строгости, — Я не сбегала к другому, это вынужденные меры. Как только мы со всем этим разберёмся, я все расскажу Адриану.

Феликс вновь рассмеялся, жмурясь от веселья. Спустя минуту его одинокого смеха он распахнул глаза и посмотрел на девушку. Маринетт не смеялась, и скрещённые на груди руки едва ли говорили о том, что она шутила.

— Так ты серьезно? — недоуменно спросил Феликс, — Ты собираешься раскрыться перед Адрианом?

Маринетт искренне не понимала его недовольства.

— А что в этом такого? Когда с Бражником будет покончено, Адриану ничего не будет угрожать. Я хочу быть честна с ним, и я буду.

Феликс подошёл к застывшей у кровати девушке и легким поглаживающим движением коснулся ее плеча. Его губы скривились в сожалеющей улыбке.

— Ты же понимаешь, что будет покончено не с Бражником, а с Габриэлем Агрестом? Отцом Адриана? Отцом твоего парня? И именно ты будешь той, кто поставит этому конец.

Феликс внимательно всматривался в ее лицо, словно пытался проследить путь, который проделывали его слова в ее голове. Ее лицо приняло неестественно плавные, почти восковые черты. Она зашла такой в комнату, она стояла такая перед ним сейчас. Феликс видел это выражение не впервые: Маринетт сосредоточенно думала, и никто в мире не мог выяснить, что у неё на уме, пока маски защищали ее.

Выйдя из оцепенения, Маринетт стряхнула мужскую руку. Она сделала пару шагов в сторону, ближе к двери, и встала к Феликсу спиной.

— Это ещё нужно доказать. Поэтому я здесь. Пойдём скорее, нам нужно осмотреть кабинет Габриэля, пока он не вернулся с совещания, а у нас не закончился обеденный перерыв.

Девушка направилась к выходу, и Феликс, подорвавшись с места, схватил ее за запястье в метре от двери.

— Подожди, Ма ... ЛедиБаг, — начал Феликс, но вовремя прикусил себе язык. Неосторожность могла стоить им обоим жизни, — Есть ещё кое-что, что я хотел бы с тобой обсудить. Это не займёт много времени.

Маринетт развернулась и, вопросительно выгнув бровь, уставилась на Феликса. Она не была любителем пустых разговор во время миссии, но всегда старалась в первую очередь быстрее их прикончить, а не сразу свернуть. А учитывая выражение, с которым Феликс изучал свои домашние тапки, вопрос и правда стоил своего времени. Он отпустил ее запястье и завёл руки за спину. Его плечи опустились в робкой нерешительности, взгляд шарил по полу, касаясь девичьих ног, но не смея подняться выше.

Маринетт нахмурилась. Она не была уверена, что когда-либо до этого момента видела Феликса таким растерянным. Он нервничал и, что самое удивительное, не пытался это скрыть, что совсем не походило на всегда скрытого под семью замками парня. Сердце Маринетт кольнуло от болезненного сходства с Адрианом. Он так же терялся в пространстве в минуты неуверенности. Если бы Феликс ещё и запустил руку в волосы, разрушая его идеально уложенную прическу, Маринетт бы зарычала от отчаяния. Но она лишь сделала широкий шаг к нему. Потому что сейчас это было не о ней. Это было о нем и о том, что его волновало настолько, что он потерял контроль над эмоциями.

Маринетт не пришлось на него давить, Феликс заговорил сам.

— Я лишь подумал, что, может быть ... Ну, помнишь, ты недавно говорила ... То есть, если ты правда имела это в виду ...

Маринетт пришлось незаметно прикусить щеку, чтобы щекочущий горло смешок не вырвался наружу. Его смущение, совсем не вяжущееся с устоявшимся образом заточенного в теле семнадцатилетнего юноши ворчливого пенсионера-аристократа, позабавило Маринетт. И это явно было неправильно — смеяться, когда он пытался сказать что-то важное — но она ничего не могла с собой поделать. Он мог быть милым, когда не пытался задушить всех без шанса на мир.

Маринетт не смогла сдержать улыбки, когда в ее голове промелькнула мысль, что Феликс вовсе не потерял над собой контроль, он просто перестал с ней сдерживать себя. Эта притянутая за уши мысль льстила ей больше, чем должна была.

— Я думал над тем, что ты сказала. Может, ты и шутила, но ... Возможно, от меня было бы больше пользы, если бы у меня был какой-то талисман? Я понимаю, что многого прошу, но мы подобрались так близко к Бражнику, на Кота Нуара рассчитывать не приходится, а я точно окажусь полезнее, будь у меня сила помимо моего неординарного ума и сногсшибательного обаяния, — Феликс пытался отшутиться, но Маринетт заметила, как замер он в ожидании ее ответа.

Она стушевалась, и настала ее очередь прятать взгляд. Слова застряли в горле твёрдым комом, связанный чувством вины и дискомфорта язык отказывался отрываться от нёба. Ее собственное необдуманное предложение врезалось в её тело десятком острых иголок.

— Так ты ... хочешь талисман? — Маринетт растягивала слова, всячески избегая прямого ответа, — Теперь ты стал героем, хах?

Феликс почувствовал острое желание оправдаться.

— Ну, я мог бы попытаться? Да и дело не в том, кем я хочу быть. Я просто хочу быть рядом, ЛБ. Габриэль Агрест непредсказуем, эта битва может оказаться сложнее, чем ты думаешь. Я не говорю, что ты не справишься одна. Ты справишься, но это может многого тебе стоить, — Феликс приблизился к девушке и, немного наклонившись, поймал ее бегающий взгляд, — Я буду рад, если ты позволишь мне стать твоим напарником. Даже если только временным.

— Н-напарником? Я очень ценю твою заботу, Феликс, но тебе не стоит сбрасывать со счетов Кота Нуара. Как только мы найдем нужные нам доказательства, Нуар с торчащим вверх хвостом прибежит на поле боя. Так было всегда. Мы вдвоём против всего мира. Тебе не о чем волноваться, правда.

Маринетт протянула руку в успокаивающем жесте, наивно приняв незнакомую эмоцию, сковавшую Феликса, за страх. Но во всей гамме развернувшихся чувств страх в его душе занимал последнее место. Да и забота, как бы сильно юноша себя не корил, не была на первом.

— Я бы не был на твоём месте так уверен, — неслышно прошептал Феликс, стягивая с плеча обтянутую тканью костюма ладонь.

Та эгоистичная часть Феликса, которая привыкла добиваться цели с минимальным для себя уроном, почти надеялась, что Маринетт его услышит, встрепенется и спросит тихим, но требовательным голосом: «Что?». И тогда он, недолго сопротивляясь давлению ее пытливого взгляда, выложит все, как на духу. Начнёт с трагической, полной несостыковок и подозрений смерти отца и кристальных слез его матери. Расскажет о таинственной пропаже его тети, которая будто в одно мгновенье перестала существовать: ещё тогда, секунду назад, она порхала из комнаты в комнату, оставляя за собой тонкий шлейф фиалок, а уже сейчас отзвучала горькая годовщина ее отсутствия, и даже ее трепетно охраняемый гребень для волос потерял этот запах. Тогда его рассказ плавно перейдёт к истории о кольцах: Феликс будет кривиться, пока говорит, словно вынужден пересказывать прозвучавшую из сотни уст небылицу, но его черты разгладятся ровно в тот момент, когда он упомянет, как важно это для его матери. И когда за душой у него не останется ничего, что могло бы стать его последней надеждой к отступлению, единственной защитой перед этой девушкой, он выдаст то, что разобьёт ее сильнее, чем разбило его. Личность Кота Нуара станет вишенкой на торте, воплощением магического хаоса, в центре которого он оказался.

Тогда она, вероятнее всего, прогнется под весом невыносимого груза. Феликс будет смотреть, как ее плечи опускаются, почти ложась на ровную землю, и слушать, как хрустят, трещат, трутся друг о друга и крошатся ее позвонки, а она из последних сил протягивает руку из той ямы, в которую он ее бросил, чтобы подарить ему сочувствующую ласку.

Одна эта фантазия выворачивала Феликса, острыми когтями вонзаясь в то, что философы звали совестью. И как бы не было сильно отвращение, что он испытывал к себе от таких мыслей, он прекрасно понимал всю свою суть — несмотря ни на что, он бы высказал все, стоило ей только бросить тень намёка на заинтересованность. И спустя мгновения самобичевания, ему несомненно стало бы легче.

Но Маринетт его не услышала, и Феликсу ничего не оставалось кроме того, чтобы поблагодарить высшие силы за очередной день его одинокого страдания.

— Пообещай хотя бы подумать об этом, хорошо? — уже громче сказал Феликс и двинулся к двери.

Маринетт прикрыла глаза, стискивая руки в кулак, пока он ее не видел. Она собиралась с силами, чтобы выдать не первую, но все ещё мерзкую ложь.

— Конечно, — устало выдыхает она и направляется за Феликсом, — Я поговорю с Хранителем волшебной шкатулки.

Она не поговорит, потому что в этом не было никакого смысла. Уже завтра Феликс не сможет принять от неё талисман, и она не была той, от кого он должен был это узнать.

Но если бы Маринетт сдавалась каждый раз, когда в уголках ее глаза собирались слезы беспомощности, а жалость к себе переполняла чашу ее самообладания, этот мир затоптал бы ее, не позволив даже примерить необычные серьги в тот злополучный день, когда город содрогнулся от одного вида Каменного Сердца.

Ее битва не окончена, и она шла вперёд за человеком, который желал идти с ней рядом, но скоро окажется далеко позади.

Маринетт вздрогнула и вырвалась из своих мыслей, когда неожиданно влетела носом в спину Феликса. Он остановился перед дверью, его плечи поднялись, словно он пытался стать больше, чтобы закрыть собой все пространство, и напряженные мышцы преградили ей путь. Не теряя времени на глупые препирания и во избежание новых неловких разговоров, Маринетт сделала шаг в сторону, чтобы обогнать юношу, но её энтузиазм поутих, стоило ей увидеть причину их непредвиденной заминки.

Эта причина стояла перед ними в идеальном сером костюме-тройке и прожигала подростков взглядом, пока пепел оседал на дне его равнодушно-холодных серых глаз. Ещё никогда Габриэль Агрест не казался Маринетт таким пугающим. Маринетт никогда не считала себя мнительной, и, более того, тот факт, что она могла сохранять холодный разум в тяжелые моменты сражений, являлся её негласным поводом для гордости. Но сейчас её колени подкашивались. Она давила ступнями в пол, чтобы удержать равновесие и не рухнуть. Внутреннее чутье, граничащее с интуицией и паническим страхом, твердило, что она стоит перед врагом. Всего один шаг отделял их, и это было невообразимо, ведь все это время, когда герои сражались с акумами, Бражник казался таким далеким и непостижимым, что едва ли Маринетт могла представить настолько реальную встречу с ним. И пусть сейчас он стоял перед ней без трансформации, она была единственной, кто чувствовал себя уязвимым.

Феликс заговорил быстро, чётко и спокойно, но Маринетт знала, что он был в такой же растерянности, как и она. Встреча с Габриэлем Агрестом как раз перед тем, как они собирались обыскать его рабочее место, приравнивалась к чёрному коту, перешедшему дорогу.

— Добрый день, дядя. Вы что-то от меня хотели?

Но Габриэль даже бровью не повёл. Он продолжал смотреть юноше за плечо, не сводя глаз с Маринетт. И по его лицу совершенно нельзя было сказать, что он испытывал от этого неожиданного столкновения.

— Кхм-кхм, — откашлялся Феликс, привлекая к себе внимание. А точнее, отвлекая его от Маринетт, — Я не хочу казаться грубым, но я немного тороплюсь. Я собираюсь проводить ЛедиБаг и вернуться на занятия, поэтому, если вы хотите мне что-то сказать, то я с радостью выслушаю вас прямо сейчас или сегодня вечером, после занятий.

Тогда Маринетт сделала шаг в сторону и вышла из своего бесполезного укрытия. Потому что она не собиралась поддаваться безосновательному страху.

Она готова была поклясться, что в момент, когда она заговорила, Феликс уже думал о самом негуманном способе её убийства.

— Здравствуйте, месье Агрест. Мне кажется, я должна объясниться. Я как раз пролетала мимо, когда увидела, что Феликс ...

Габриэль поднял руку, прерывая девушку на полуслове. Казалось, ей стоило только начать говорить, чтобы мужчина потерял к ней всякий интерес. Маринетт оскорблено нахмурилась, следя за тем, как дизайнер обращается к Феликсу.

— В этом доме есть строгие правила, и я ожидаю, что каждый, проживающий под этой крышей, будет строго их соблюдать. Правила предусматривают, что на территорию дома никто не заходит без моего ведома и моего разрешения. Я надеялся, что достаточно ясно дал это понять в день вашего приезда, но, судя по всему, ошибся.

Маринетт, натянув самую вежливую из своих заготовленных улыбок, которую обычно использовала во время телепередач и многочисленных интервью, вновь предприняла попытку встрять в разговор.

— Все совсем не так, месье Агрест. Понимаете, Феликсу стало плохо, и я …

— Я попрошу вашу гостью удалиться и впредь пользоваться услугами охраны, — Габриэль Агрест продолжал смотреть строго на Феликса. И тогда Феликс подумал, что упрямое игнорирование человека, который хоть и был супергероем, но все еще оставался маленькой девочкой, совершенно точно подходило образу взрослого мужчины.

Маринетт гордо вздернула подбородок и, бросив на мужчину последний взгляд, который был слишком надменным для того, кого только что унизительно прогнали из дома, направилась к окну.

Она уже чувствовала на щеках свежее дуновение сквозняка, когда ей в спину прилетело последнее напутствие.

— Я настоятельно рекомендую воспользоваться дверью, мадемуазель ЛедиБаг.

Было в этом что-то ироничное: злодей, который уже многие годы вел тайную борьбу, скрываясь в подземельях и насылая приспешников, бросался угрозами в спину. Если Габриэль Агрест, конечно, был Бражником. А это с каждой секундой казалось девушке все более реальным.

Маринетт демонстративно фыркнула в ответ и, зацепившись нитью йо-йо за навес высотного здания напротив, выскочила на улицу.

Феликс чувствовал, как внутри в геометрической прогрессии разрастается возмущение. Стоять смирно становилось все невыносимее, а для приверженца тихого решения проблем его кулаки слишком сильно тянулись к напыщенному лицу мужчины. Феликс даже задумался над тем, а не врезать ли Габриэлю Агресту перед отъездом? Тогда мужчина уже будет лишён всяких магических сил, и Феликсу совершенно точно нечего будет терять.

Фантазия о скорчившемся от боли и валяющемся у Феликса в ногах Габриэле придавала терпения. Такое будущее точно стоило того, чтобы сейчас держать себя в руках.

Феликса отвлёк звук входящего сообщения.

«Заканчивай и возвращайся в коллеж. Нам нужен новый план. Срочно.»

Феликс и сам хотел поскорее расправиться с дядей, однако его присутствие в его комнате прямо сейчас стало бы слишком подозрительным совпадением. А Феликс всегда знал, что всякое совпадение кем-то тщательно продумано.

Он поднял глаза и, сделав вид, что не заметил, как внимательно дядя следил за его телефоном, заговорил.

— Что это был за спектакль одного актёра? — как можно пренебрежительнее спросил Феликс. Он попытался сбросить с тела лишнее напряжение, чтобы казаться раскованнее, но, кажется, в ожидании ответа только сильнее напрягся.

Габриэль откашлялся, пропустив колкость мимо ушей.

— Я получил сообщение от администрации Брайтонского колледжа. Твои итоговые экзамены назначены на послезавтра, уже завтра вечером ты должен явиться в кампус и предъявить научному руководителю лист текущей успеваемости. В противном случае, ты будешь вынужден изучать программу семестра с нуля с нового учебного года. Твоя мать уже осведомлена и собирает вещи. Советую заняться тем же.

Новость о возвращении в Лондон звучала так ... обыденно. Слова прошли сквозь сознание Феликса, как утренние новости, как шум оживленного города, как звук заевшей старой пластинки. Они прошли, не затронув ни единой клеточки, не оставив никакого следа. Словно Феликс и не понял смысла слов.

— С чего бы администрации писать тебе, а не маме? — Феликс неосознанно начал искать любой намёк на ложь. Его нельзя было за это осуждать, учитывая, с кем он разговаривал.

Габриэль заметил это, и тень улыбки коснулась уголков его губ.

— Я договаривался о твоем переводе, и я устраивал тебя в коллеж Франсуа Дюпона. Твоя мать просила об этом, и я выполнил ее просьбу. Как сложится твоё обучение в Брайтонском колледже в дальнейшем – не моя ответственность. Ты волен делать с полученной информацией все, что посчитаешь нужным.

И тогда Габриэль развернулся и направился к выходу. Как в замедленной съемке Феликс смотрел на его удаляющуюся спину, в то время как его появление стало молниеносной вспышкой.

Это не имело никакого смысла. Да, Феликс хотел вернуться домой, но сейчас он не был счастлив. Он не чувствовал облегчения, предвкушения сладкого вкуса свободы. Что-то казалось неправильным. Искусственные обстоятельства картонных людей.

— Адриан ... — со стеклянными глазами прошептал Феликс, а когда эта идея выстроилась в четкую цепь закономерных звеньев, все резко встало на свои места, — Это ведь его рук дело, да? Адриан хотел, чтобы я уехал, и Брайтонский колледж неожиданно зовёт меня обратно за полтора месяца до конца семестра. И я должен поверить, что это случайность?

Габриэль остановился и медленно открыл входную дверь. Перед тем, как перешагнуть порог и скрыться в коридоре, он повернул голову в сторону окна, где только что пропала ЛедиБаг, и произнёс:

— Я лишь могу сказать, что тебе стоит быть осторожнее с выбором девушек. Некоторые из них могут доставить значительные неприятности.

***

Когда слишком долго чего-то отчаянно и безнадёжно желаешь, рано или поздно наступает переломный момент, когда в голову закрадывается предательская мысль: «А оно мне надо?». И как бы сердце не тянулось к мечте, не признать было не возможно — жизнь шла вперёд, оставляя позади неудачи и сожаления. После стольких попыток вернуться в Лондон, сегодняшняя новость, на удивление, не принесла ожидаемого удовольствия, и Феликс продолжал убеждать себя, что виной этому кольца, которые он так и не получил. Он растратил свою силу на чужую цель, наивно полагая, что её достижение станет решением всех его проблем, но вот он здесь — сидит на лавочке на крыльце коллежа, без колец, по уши втянутый в супергеройское дерьмо. Если бы Феликсу приходилось считать все свои поражения, это стало бы его главным в жизни провалом.

Маринетт была права, новый план не терпел отлагательств. Феликс собирался хотя бы это дело довести до конца. И тогда он будет тешить своё самолюбие мыслями о том, что все это время был занят альтруистической заботой о всеобщем благополучии, до тех пор, пока его эгоистичный разум в это не поверит и не перестанет корить себя за проявленную слабость.

Сквозь мелкую пыль, что поднималась в воздух от нервного потряхивания ноги, Феликс увидел выходящих во двор Маринетт и Адриана. Зубы неосознанно сомкнулись сильнее, прикусывая щеку изнутри, и Феликс подорвался с места, почти бегом достигая пару. Время сейчас ощущалось так остро, словно сокровище, которое принадлежало Феликсу всю жизнь, ускользало у него между пальцев, обернувшись горстью песка из его разбитых песочных часов.

Феликс нашёл в себе силы кивнуть Адриану в знак приветствия, несмотря на то, что жгучая неприязнь к нему не угасла, а только начинала набирать обороты. В конце концов, у него не было времени на его оправдания и жалкие нападки. Феликс, не размениваясь на нормы и приличия, схватил Маринетт за предплечье и, развернувшись, потянул в сторону.

— Пошли, у меня есть ещё несколько идей ... — но, поняв, что девушка так и не сдвинулась с места, Феликс остановился и бросил на неё беглый взгляд.

Ее смущенный извиняющийся взгляд не вселял надежды. Она смотрела ему прямо в глаза, но в этом взгляде не было уверенности, не было силы и решимости, с которой она заявилась к нему ранее. Ее ресницы слегка подрагивали каждый раз, когда она хотела отвернуться, но не делала этого, уголок рта вытянулся в карикатурной полуулыбке, и во всем ее лице сквозило странное сожаление, смешавшееся с неозвученной просьбой.

Феликс удивлялся, как будет выглядеть Маринетт, когда придёт время прощаться. Он бы не хотел видеть ее расстроенной, но и знать, что его отъезд не всколыхнул в ней никаких чувств, тоже не хотелось. Да и уезжать. Не хотелось.

— Мы не могли бы поговорить немного попозже? У нас с Адрианом пока ... кое-какие дела, — пролепетала Маринетт, теребя выбившуюся у виска прядь волос. Адриан делал так же, когда нервничал.

Какова была вероятность, что Маринетт просто не понимала, о чем именно Феликс хотел поговорить? Безусловно, мала. Однако Феликса это не останавливало. Он поспешно закивал, стараясь не выглядеть слишком агрессивным, но нетерпение сдерживать не мог.

— Да, я все понимаю. Но это срочно? — фраза вырвалась с неуместно вопросительной интонацией. Феликс давно так не нервничал, — Это касается утреннего инцидента ...

Маринетт испуганно вытаращила глаза и, бросив быстрый взгляд на Адриана, бровями попросила Феликса замолчать.

Адриан заметил резкий скачок настроения Маринетт и воспринял его по-своему. Он взял девушку за руку и сделал небольшой шаг вперёд так, чтобы Маринетт оставалась у него за спиной. Не полностью, чтобы она могла попрежнему участвовать в разговоре, но достаточно, чтобы теперь Феликс обращался к нему.

— По-моему, Маринетт ясно дала понять, что сейчас занята, — Адриан пытался говорить спокойно, чтобы не разжечь на пустом месте конфликт посреди людного школьного двора. Он вспомнил отца с его привычной непоколебимостью, но потом быстро осознал, что именно за этим скрывалось, и тотчас сбросил с себя наваждение. Его отец не был тем, с кого стоило брать пример.

Феликса же это напускное заступничество вывело из себя. Адриан считал, что стоит перед своей дамой верным рыцарем, готовым грудью защищать ее от злобного дракона, но Феликс, знающий каждую деталь ситуации, заложником которой они трое стали, видел в брате не кого иного, как лицемерного щенка, лающего на пустом месте. Или правильно было сказать кота? Того самого кота, который сбежал, поджав хвост и не забыв забрать с собой свой нелепый колокольчик, и бросил напарницу на заключительном этапе их совместной миссии. И пусть Адриан не знал, что спиной сейчас защищает свою Леди, но Феликс то знал. Он также знал, что это именно он, Феликс, был тем, кто делал все возможное, чтобы сейчас помочь девушке. И Адриан не имел никакого права смотреть на Феликса, как на угрозу, когда должен был распадаться на коленях в благодарностях за выполнение его обязанностей и как парня, и как героя.

— А по-твоему, Адриан, больше не будет. Ты добился своего, я уеду в Лондон. Но до тех пор даже не пытайся встать у меня на пути, ясно? — прорычал Феликс, впервые обращаясь к брату.

Адриан недоуменно моргнул.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, но ...

— Найди меня, как только закончишь. Желательно, поскорее, — Феликс бросил беглый взгляд на девушку, стараясь не замечать ее раскрасневшуюся то ли от гнева, то ли от паники кожу лица. Если раньше у него на это не было права, то теперь и времени, к сожалению, нет.

Он двинулся в сторону коллежа, намереваясь забрать характеристику и лист текущей успеваемости. Феликс не удивится, если вместо своих идеальных оценок он увидит в ведомости сплошные прогулы и двойки, а в характеристике предстанет не выходящим из запоя малолетним преступником. Агресты вполне могли пойти на такое, лишь бы не видеть больше его на горизонте. Но Феликс соврал бы, если бы сказал, что это его вообще интересовало. Он лишь пытался ухватиться за что-нибудь, что до сих пор оставалось частью его нормальной жизни. А думать о том, что скоро его жизнь снова станет слишком нормальной для человека, который влюбился в супергероиню и жил под крышей злодея, являясь братом другого супергероя, он не хотел. Эти мысли вызывали в нем тошноту.

В коридоре Феликса остановила мадам Бюстье. Блистая мягкой улыбкой и излучая неестественно тёплый свет, она приобняла Феликса за плечи, как родного сына, и поведала ему все, на что Габриэлю Агресту не хватило терпения и желания: начиная от программы предстоящего экзамена и заканчивая возможностью приехать в коллеж Франсуа Дюпон в следующем году. Феликс не хотел казаться грубым, но чем слаще становились ее речи, тем сильнее ему хотелось сбросить ее руки и попросить ее забрать себе этот чертов лист успеваемости и подбросить его в огонь для барбекью, устроенного в честь его несданных экзаменов. Но воспитание заставляло его отрешенно кивать и время от времени бросать незатейливые «Да» и «Нет».

Когда учительница оставила его одного, Феликсу показалось, что все это время она стояла на его грудной клетке и, не переставая улыбаться, не позволяла ему дышать. Не было необходимости говорить с ним об отъезде, и, хоть она не сделала ничего плохого, Феликса раздражало, что кто-то говорил с ним о том, о чем он и сам неустанно думает. Его мозг отказывался понимать, как из такого маленького события раздулась проблема глобальных масштабов, занимающая все мысли.

Феликс зашёл в пустой кабинет и сел на привычное место. Хоть он и занимал его последние несколько месяцев, оно так и не стало его. Это место принадлежало студенту по обмену, который уже скоро уступит его всякому желающему. В этом городе у Феликса не было ничего, что принадлежало бы ему. Потому что Феликс не хотел, чтобы что-то связывало его с Парижем и, как всегда, добился своего. Но успех не принёс должной радости.

До конца перерыва оставалось десять минут, и никто не торопился возвращаться в класс. Многие до сих пор обедали, остальные же предпочитали до последнего оттягивать момент возвращения в душный класс. Феликс достал тетрадку, которая с недавних пор стала общей для всех занятий, нашёл в закромах рюкзака древнюю ручку, поставил на стол бутылку воды. Любого преподавателя Брайтонского колледжа хватил бы удар от такого отношения к занятиям, но здесь это мало кого волновало. Поняв, что снова начал сравнивать то, что раньше не шло ни в какое сравнение, Феликс достал наушники и включил аудиокнигу. Повествование началось с середины предложения, на которой парень остановил книгу в последний раз, смысл текста потерялся где-то два часа аудиокниги назад, и даже поставленный голос диктора не мог перекричать хаос мыслей в голове. Чем рьянее Феликс цеплялся за слова, тем активнее они от него ускользали. Он прикрыл глаза, уверенный, что отсутсвие внешних раздражителей позволит ему сконцентрировать внимание на чужом голосе и витиеватых оборотах английского писателя.

Ему показалось, что прошли часы, когда он снова смог воспринимать книгу на слух. Слова стали принимать чёткие образы, не связанные с происходящим в Париже беспорядке, плечи расслабились, и Феликс откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Внутри стало так же тихо, как и снаружи. Парень не знал, кого надо благодарить за это мгновение тишины, но совершенно точно не побрезговал бы встать перед ним на колени.

Кто бы это ни был, это явно был не тот, кто оказался столь жесток, чтобы это мгновение разрушить.

Неожиданное прикосновение вырвало Феликса из вакуумного пузыря, и он вскочил, распахнув глаза, словно кто-то потревожил его чуткий сон. В кабинете было все так же пусто, и часы над доской показывали, что Феликс забылся всего лишь на шесть минут. Он обернулся и, увидев сидящую за соседним стулом Лилу, нахмурил брови. Лишь того, что она помешала ему, когда он обрёл необходимое спокойствие, хватало для того, чтобы ее ненавидеть. Феликс понимал, почему Маринетт ее недолюбливала.

— Ох, прости, не хотела тебя пугать, — встревоженно начала девушка, — Не знала, что ты спал. Просто здесь никого не было, и я подумала, что тебе может быть скучно одному.

Феликс вернул в ухо выпавший наушник и, снова закрыв глаза, попытался вернуться в ту точку, из которой был безжалостно вырван. Он чувствовал, как покалывает кожа под ее любопытным взглядом, и раздражение возвращалось с большей силой. Нить повествования потерялась, хрупкое душевное равновесие со звоном разбилось, впуская поток навязчивых мыслей. И Феликсу оставалось только держать глаза закрытыми, притворяясь спящим, пока звонок на урок не заставит девушку оставить его в покое.

Но у Лилы были свои планы. Она бесцеремонно вырвала наушники и с ангельской улыбкой продолжила разговор.

— Слышала, что ты скоро уезжаешь, — Феликс выгнул бровь, когда заметил на ее краю стола письменные принадлежности. Мир не мог быть так несправедлив к нему, чтобы заставить его провести свой последний урок с ней, — Очень жаль, нам так и не удалось познакомиться поближе.

Она открыла тетрадь и начала делать вид, что сосредоточенно повторяет заданную тему, но ее зрачки смотрели неподвижно в одну точку. В класс потихоньку начали приходить студенты.

Феликс понимал, что, сколько бы он не молчал, эта девушка все равно скажет все, что собиралась сказать. Поэтому он ждал, когда она подойдет к сути вопроса.

— Нет, мне правда жаль. Из всей этой кучки наивных посредников ты кажешься самым умным. Мы могли бы хорошо провести время.

— Спасибо? — вопросительно бросил Феликс, не понимая, к чему она клонит.

Почти весь класс собрался в кабинете, последними порог переступили Маринетт и Адриан. Адриан держал в руке маленький розовый портфель, пока Маринетт, показывая что-то в своем телефоне, неустанно говорила, не забывая при этом активно размахивать свободной рукой. Феликс неосознанно задержал на них взгляд, что не скрылось от внимания его соседки. Ангельская улыбка сменилась демонической усмешкой. Она хмыкнула, и Феликс быстро перевел взгляд на окно, словно все это время только туда и смотрел.

— Но я понимаю, почему так вышло. В конце концов, мы все это время были в разных компаниях.

— Не понимаю, о чем ты, — Феликс открыл тетрадь и стал читать первую попавшуюся страницу. Конспект по географии вряд ли помог бы ему на математике, но от Лилы вполне мог спасти, — Я всегда был один.

— Может и так. Но Адриан - твой брат, а Маринетт - его девушка. Это логично, что ты так много времени с ними проводил. Так к ним привязался. Даже не представляю, как сильно ты будешь скучать.

Они продолжали делать вид, что каждый занят своим делом, но воздух между ними начинал искриться от недомолвок.

— Я справлюсь, не стоит переживать. По тебе скучать точно не придется.

Лила повернулась к нему и наигранно охнула, приложив руку к груди.

— Если честно, меня это ранит, потому что я совершенно точно буду скучать. Знаешь, так бывает. Вот вроде совсем не общаешься с человеком, а в душе так и тянет, когда он далеко, — Лила замолчала в ожидании ответа, но после небольшой паузы продолжила, — А бывает и наоборот. Общаешься с человеком, зовешь его другом, а он о тебе потом и не вспомнит. Это так печально.

Она выпрямилась и посмотрела вперёд, Феликс оторвался от тетради и посмотрел за ней. Маринетт сидела за партой Адриана, и они вместе делили одну пару наушников, но ее вещи все так же лежали рядом с Альей.

— Но, конечно, нельзя их за это осуждать, — продолжила Лила голосом лектора, — Люди приходят и уходят из нашей жизни, не оставив за собой ничего примечательного. Такие люди забываются, стоит им только исчезнуть с горизонта. Такова жизнь.

Это было невыносимо. Не потому, что Лила пыталась вывести его на эмоции. Не потому, что она говорила правильные вещи, которые задевали Феликса. А потому, что он, черт возьми, не хотел об этом думать. Это была та проблема, которая легко решалась игнорированием, но Лила с усердием отличника не позволяла его голове опустеть.

Феликс сгрёб в охапку все свои вещи, чтобы пересесть на свободное место рядом с рыжим парнем. Ему было все равно, ненавидит ли тот Феликса. Главное, чтобы парень молчал ближайшие сорок пять минут, а после этого он больше никогда не увидит Феликса.

Но стоило Феликсу встать, как в класс вошла учительница, и тогда напористая женская рука слева от него притянула его обратно. Он беспомощно уронил голову на парту. Кажется, кто-то услышал этот шум и обернулся, но победный смешок Лилы услышал только Феликс.

Он думал, что девушка вновь накинется на него с психологическими ударами, но она, на удивление, молчала, и как прилежная ученица записывала за учителем каждое слово. Но Феликс слишком отчетливо чувствовал ее фальшь, чтобы облегченно выдохнуть. Рано или поздно она снова заговорит, и что-то ему подсказывало, что она имела к нему совершенно четкое предложение.

Лила не заставила себя долго ждать, и уже через пятнадцать минут ее скрипучий шёпот ворвался в личное пространство Феликса.

— Вот скажи мне, что все парни находят в Маринетт?

— Отсутствие такой явной зависти? — Феликс собирался до конца гнуть линию «Доведи ее прежде, чем она доведет тебя». Что он умел хорошо, так это трепать людям нервы.

Но Лила стойко выдерживала колкости, будто и не слышала их вовсе.

— Нет, я серьезно. Да, она симпатичная, но разве этого достаточно, чтобы стольким разбить сердце? Я знаю как минимум троих, кто пострадал из-за нее, и двоих из них, между прочим, акуматизировали.

Феликс равнодушно продолжил выполнять задание. Цифры в уме складывались на автопилоте, правильность ответа волновала Феликса в последнюю очередь. Кажется, Лилу начинало злить его молчание. Она повернулась к нему в пол-оборота и гневно ткнула пальцем в плечо.

— Но из них всех ты меньше всего заслуживаешь подобного отношения. Я видела вас тогда в подсобке, на приеме Агрестов. И я видела вас в парке на прошлой неделе. И я видела, как сегодня тебя отшили. Я знаю, что между вами что-то было. Не знаю, что именно, но для тебя это явно значило намного больше, чем для нее, раз она так бессовестно крутит вами. Все дело в том, что я вижу ее насквозь, в то время как вы, парни, как слепые котята, ведетесь на милое личико и напускную доброту, хотя все это не более, чем умелая манипуляция.

— А сейчас это, по-твоему, что? — усмехнулся Феликс, — Не манипуляция?

— Возможно, — лицо Лилы стало серьезным, привычная кокетливая улыбка слезла, как змеиная кожа, — Но разве я не права? Разве она не прыгает от одного брата к другому всякий раз, когда ей это удобно?

Это не было правдой, и Феликс это знал. Лила рисовала Маринетт совсем не такой, какой он ее узнал. И пусть у нее были свои недостатки, единственным изъяном, который имел значение для Феликса, все еще оставался ее парень. И несмотря на это, слова Лилы все равно заткнули его за пояс. Как бы сильно он не хотел возразить, Маринетт и правда крутила им, как хотела. Вопрос лишь в том, что он сам позволял ей это делать.

— Чего ты хочешь от меня? — Феликс тяжело вздохнул и надавил пальцами на веки. Его линия, которую он пытался гнуть, не выдержала напора. Он устал и просто хотел поскорее сесть в чертов поезд и вернуться в чертов город, где он не был счастлив, но и несчастлив, по крайней мере, не был тоже.

— Я хочу получить то, чего заслуживаю. И дать тебе то, что заслуживаешь ты. Мы могли бы устроить вам с Маринетт небольшое прощальное свидание. Ты бы провел незабываемое время с возлюбленной, которое она запомнит на всю жизнь. А я бы … отвлекла Адриана. И помогла бы ему понять, что Маринетт - совсем не то, что ему нужно.

Лила говорила сладко, тягуче. И хотя ее мягкий тембр успокаивал, заставляя расслабиться, каждое слово метким дротиком попадало в цель.

И девушка совсем упустила тот факт, что чем дольше раздражаешь спокойное животное, тем страшнее оно в гневе.

Феликс не собирался оказывать ей услугу и выходить из себя прямо перед всем классом. Но что-то внутри него твердило, что ему уже нечего терять. А Маринетт есть.

С молниеносной скоростью Феликс развернулся и подобрался к Лиле так близко, что мог бы погибнуть от одного запаха ее змеиного яда. Его крепкая хватка сомкнулась на ее запястье, и Феликс заметил, как она дернулась от боли. Он на секунду сжал руку сильнее, чем выбил воздух из ее легких, но только на секунду — чтобы не быть голословным.

— Мне все равно, что тебе нужно от Адриана и как ты собираешься этого добиться, — Феликс заговорил вкрадчиво, воздух вибрировал от его слов, — Но если я узнаю, что твои жалкие попытки коснулись хотя бы пуговицы на ее пиджаке, то я скормлю твои глазные яблоки английским воронам и буду смотреть, как ты, ползая на коленях, врезаешься в каждый столб в попытке найти Маринетт и извиниться. Я ясно выразился?

— Отпусти меня, идиот, — прошипела Лила, дергаясь.

— Я спросил: я ясно выразился?

Но вместо ответа девушка лишь улыбнулась и громко воскликнула:

— Ах!

В классе стало тихо. Феликс почувствовал, как дюжина взглядов направилась на них. Его спина горела от них, грудь — от полной ехидства болезненной улыбки Лилы.

Он отпустил ее руку, только когда услышал голос преподавателя.

— Что происходит?

Лила поспешно притянула руку к груди и, корчась, как после инсульта, стала тереть запястье.

— Все в порядке, месье Леграль. Феликс же не знал, что я совсем недавно ломала запястье. Ой!

Феликс готов был поклясться, что в уголках ее глаз собрались фальшивые слезы, но если у него они вызывали только смех и толику восхищения, то у остальных — сожаление и злость.

— Грэм де Ванили, к директору.

Феликс не стал распыляться на бесполезные оправдания так же, как и ни разу не взглянул на одноклассников. Он стремительно собрал свои вещи и в последний раз обратился к Лиле:

— Я тебе все сказал, девочка.

Девушка помахала ему ушибленной рукой и, довольно усмехаясь, бросила в спину:

— Bon voyage, любовничек.

Феликс перешагнул порог кабинета так же легко и без сожалений, как перешагивал каждый представившийся на пути порог. За дверью остались знакомые люди и знакомые события, и там им было самое место. Феликсу там места больше не было.

Он бы плюнул на глупое наказание и направился бы прямиком в столовую, чтобы дождаться конца урока, рассказать Маринетт о том, что уезжает, а потом сесть на ближайший поезд до Лондона и сделать мысленную пометку о том, чтобы больше никогда не приезжать с матерью в Париж. Но если он собирался вернуться к привычной жизни, то ему нужна была эта чертова характеристика. И пусть официально его возвращение зависело от билетов на поезд, настоящим билетом назад была эта дурацкая бумажка с клишированными фразочками и парой отметок. То, что ценилось в его колледже больше всего — статус и формальности.

Когда Феликс зашёл в кабинет директора, месье Дамокл уже был осведомлён о случившемся. И хоть его лицо было скорее уставшим, чем рассерженным, едва ли он собирался спустить это Феликсу с рук.

Дождавшись разрешения, юноша сел в кресло напротив директора. На столе лежала гора неубранных бумаг, ровными рядами стояли папки с документами, а справа от компьютера, в лучших законах жанра, красовалась серебристая рамка с фотографией смуглой низкой женщины с маленьким мальчиком на руках. Перед месье Дамоклом лежал лист успеваемости Феликса. Отличное зрение позволило парню с легкостью рассмотреть свои оценки: наивысший возможный балл за каждый профильный и дополнительный предмет. В этом не было ничего удивительного, но сдержать довольную ухмылку Феликс все равно не смог.

— При всем своём уважении к вашим выдающимся успехам, в нашем учебном учреждении не поощряются акты насилия ни в каких проявлениях ...

Речь растянулась в долгую монотонную лекцию о мирном решении конфликтов, недопустимости насилия и возможности студентов получить профессиональную психологическую помощь в стенах школы в случае необходимости. Феликс кивал с важным видом каждый раз, когда голос директора повышался на особо важных, по его мнению, моментах, и старался как можно дольше держать маску раскаявшегося школьника. На самом же деле Феликс думал о том, на всякий ли инцидент у директора была заготовлена речь? К сожалению, ему уже не предоставится случая выслушать недовольства по поводу курения в туалете, недопустимых ласк на задней парте во время скучной лекции, распития алкоголя на школьной рождественской вечеринке.

— ... А так как с сегодняшнего дня вы больше не являетесь студентом коллежа Франсуа Дюпон, я не имею права назначать вам наказание, — Феликс решил, что их диалог на этом подошёл к своему закономерному концу, и встал с места, протягивая руку для документов, — Поэтому я был вынужден оставить в вашей характеристике пометку о необходимости проведения профилактических мероприятий в стенах Брайтонского колледжа.

Феликс сохранял спокойствие, пока забирал документы из рук месье Дамокла и обрывисто прощался, хотя хотел разорвать бумаги в клочья и оставить длинную уродливую трещину на стекле рамки с фотографией семьи директора. Феликс был эталоном умиротворения, когда выходил в безлюдный коридор коллежа, хотя хотел впечатать дверь с такой силой, чтобы даже несущие стены соседних зданий не выдержали удара. Феликс с трудом походил на цивилизованного человека, когда вышел на задний двор и принялся бить рюкзаком об землю. От ударов пыль поднималась в воздух, забивая рот и глаза, зеленая трава аккуратно постриженного газона смялась, оголяя почву, но Феликс не успокаивался. Рука двигалась лихорадочно, как в судороге, каждый удар был сильнее предыдущего, в одно мгновение рюкзак обернулся самым ненавистным предметом. Словно выбор стоял лишь между ними двоими: либо Феликс, либо этот несчастный рюкзак. Ткань стерлась, в некоторых местах появились небольшие дырки, но Феликс не останавливался, чувствуя какое-то странное удовлетворение каждый раз, когда задевал особо острый камень. Плечо ныло, но кисть мертвой хваткой сжалась на ремешке и отказывалась разжиматься до тех пор, пока рюкзак, оторвавшись от ручки, не отлетел в сторону.

Феликс бросил вслед ненужный кусок ткани, оставшийся у него в кулаке, и, опустившись на землю, громко задышал. В голове гудело и грохотало, сердце клокотало где-то в низу живота, отчего юноша чувствовал острую пульсацию во всем теле, плотно сжатые ладони требовали продолжения.

Чем дольше он сидел на холодной земле, пытаясь обуздать скопившуюся ярость, тем сильнее на него накатывала высасывающая энергию усталость. Наступившее расслабление не приносило удовольствия, а лишь порождало внутри пустоту, в которой эхом отзывались отголоски прошедшего дня. Феликс впервые почувствовал, что устал. Не от внезапного приступа истерики, а от бесконечного бега кругами. Как бы он не приближался к цели, он все равно наступал себе на хвост, чтобы споткнуться и начать бег по новой.

И эта бесполезная характеристика раскрыла Феликсу глаза на простую правду. Вернувшись в Лондон, он не вернётся к прошлой жизни. То, что произошло здесь, красной нитью оплело его жизненный путь, и теперь Феликс вынужден протаскивать этот клубок через все свои дни. Как в домино: маленький инцидент с шуточным видео в день приезда через ряд непримечательных событий привёл к полной разрухе.

Теперь бежать было некуда, ведь куда бы Феликс не прибежал, он везде будет иметь дело с последствиями своих поступков.

Феликс достал из кармана телефон. Пропущенный звонок от мамы, остановленная на середине аудиокнига. Он хотел перезвонить матери, но сбросил звонок после первого гудка. Он бы нашёл в себе силы поговорить с ней, но желание даже не искал.

Перед глазами появились розовые балетки, и через секунду на землю перед Феликсом рухнул потрёпанный рюкзак. На него было жалко смотреть: сырое пятно, судя по всему от лопнувшей коробки сока, придавало рюкзаку совсем уж плачевный вид. Феликс лишь надеялся, что не выглядел так же плохо, как его рюкзак.

Маринетт шагнула в сторону и уселась рядом, облокачиваясь на кованые перила скамейки. Она ничего не говорила, но тихо напевала непонятную мелодию себе под нос: ждала, когда заговорит Феликс. И он бы нашёл в себе силы заговорить, но желание даже не искал. Поэтому продолжал невидящим взглядом наблюдать за одинокой травинкой, торчащей между плиток тротуара за воротами коллежа.

За минуту она сменила уже сотню мелодий. Ее пение было лишено всякого ритма и последовательности, она пела то совсем тихо, едва произнося звуки, то в полный голос, словно забывая, что находится здесь не одна. Ни одна эмоция не прослеживалась в ее пении, она будто пела ни о чем, и обо всем сразу. У таких мелодий нет смысла и цели, но есть явный цвет, вкус и запах.

Это бормотание проникало в голову Феликса, действуя не хуже соседского перфоратора. Пока Маринетт говорила, Феликс видел в ней определенного человека, с определенными словами и определенными поступками, но пока она вот так вот просто сидела с ним и пела, он ощущал ее везде. Она была в воздухе, который он вдыхал, она была в земле, на которой он сидел, и в каждой птице, приземлившейся на крышу коллежа, вероятно, тоже была она. Она была везде и, самое главное, была в нем.

Он преодолел желание вернуться к монотонному голосу мужчины, начитывающего книгу, и выплюнул первую пришедшую в голову мысль, лишь бы отвлечь Маринетт и отвлечься самому.

— Как ты меня нашла?

Маринетт откашлялась. То ли от неожиданности вопроса, то ли от неловкости ответа.

— Ну, ты сидишь под окнами нашего кабинета. Думаю, тебя видели все.

Феликс бросил взгляд на третий этаж, где смазанными силуэтами промелькнули отпрянувшие от окна одноклассники. Одна только Хлоя, продолжая стоять на месте, обворожительно улыбнулась, помахала рукой, а потом пальцем указала на свой телефон. Феликс чертыхнулся бы, будь в нем хоть капля энергии для злости. Пусть это видео станет для Буржуа вечным напоминанием о том, что у Феликса проблемы с гневом и дорогу ему лучше не переходить.

— Плевать, я все равно завтра уезжаю, — Феликс говорил спокойно: так спокойно, как покойники читают свои предсмертные слова. Он был уверен, что за сегодня его уже ничего не взволнует, но сердце в ожидании почему-то пропустило удар.

Маринетт молчала, и Феликс старался, правда старался не пялиться на неё. Он продолжал изучать несчастную травинку, ожидая, когда она высосет из него достаточно сил, чтобы вырасти в огромное дерево, но, казалось, дела обстояли наоборот — Феликс наконец-то набрался сил, чтобы взглянуть на девушку. Она смотрела на него. Ее расслабленное лицо выражало какое-то блаженное спокойствие, уголки губ были слегка опущены, хотя совсем не выглядели грустными, а глаза как-то по-особому блестели — но не так, как бывает из-за слез, а как последние сохранившиеся крупинки прошедшего счастья. И хоть она молчала, Феликс мог поклясться, что слышал, как она продолжает напевать свою странную мелодию.

— Ты не выглядишь удивлённой, — «Только безумно красивой», — подумал Феликс и отвернулся прежде, чем его отбившееся от рук тело решит покраснеть, — Поразительно, как в этой школе все узнали новость о моем уходе раньше меня.

Феликс жаждал увидеть на лице Маринетт хоть одну эмоцию, связанную с его возращением в Лондон, но он словно снова смотрел на ее маску.

— Не думаю, что кто-то ещё знал об этом вчера. Месье Леграль объявил эту новость, как только ты вышел из класса.

Феликс хмыкнул.

— Конечно, а Лила, как обычно, ищет информацию в чужом грязном белье. Знаешь, я собирался сказать тебе ...

Феликс застыл, чувствуя, как язык связывается в тугой узел. Он взглянул на свои руки: те похолодели и стали мокрыми от липкого пота. Тройной удар гонга в ушах, и Феликс окончательно проигрывает в битве за свой рассудок. Он медленно повернулся к девушке. Прищурился, пытаясь лучше ее разглядеть. Те же веснушки, те же выбивающиеся из хвостиков волосы. Незаметная горбинка на маленьком носу — последствие ее небезизвестной неуклюжести. Теперь он видел четко: это и правда была маска. И она носила ее со вчерашнего дня.

— Но в этом же не было никакой необходимости, верно? — это не было надеждой, хоть и звучало как таковая, — Потому что ты и так все знала. Вчера. Сегодня утром. Когда обещала, что попросишь для меня талисман. Когда я хотел поговорить с тобой перед занятием. Ты знала, что меня отправляют обратно, и молчала.

— Ты должен был узнать это не от меня.

Феликс не понимал ее. Маринетт словно отгородилось, устраиваясь за щитом, ее неестественно равнодушное лицо, жесткий голос наталкивали его на мысль, что она сдерживала себя. Но Феликс слишком устал, чтобы теребить чужую душу, когда его собственная требовала последнего покаяния.

— А ты должна была узнать это не от Адриана, — он злобно усмехнулся и встал с земли, даже не отряхиваясь, — Конечно, он сразу же побежал хвастаться своей девушке.

Маринетт вздрогнула и встала вслед за парнем. Маска с лица слетела, теперь Феликс мог ясно различить смешавшуюся с виной взволнованность.

— Адриан здесь не при чем. И ты это знаешь, — она попыталась коснуться его руки, но он лишь отшатнулся.

Феликс был хорошо знаком со спортом, но настоящее второе дыхание застал только сейчас. И если атлетам оно помогало не потерять желанный трофей, то Феликса второе дыхание спасало лишь потому, что ему больше нечего было терять. Его раздражения хватит на второй, а то и на третий раунд. И если Маринетт не удастся его успокоить, он поставит на ней точку, потом ворвётся в особняк, выплеснет бурлящее внутри пламя на Габриэля Агреста, заберёт кольца, прихватив в качестве трофея волшебный талисман мотылька, и уедет. Не в Англию. В Китай или в Колумбию. Неважно. Он никогда не вернётся к тому, что успел так быстро возненавидеть.

— Откуда в тебе столько уверенности, Маринетт? Разве ты не привыкла к тому, что все вокруг в конечном счете оказываются не теми, кем ты их считала?

Феликс схватил ее за плечи и затряс. Его глаза горели безумием. Маринетт не была уверена, что когда-то в своей жизни видела такой цвет глаз. Так выглядели болота, засасывающие потерянного путника, так выглядели водоросли, оплетающие ноги и тянущие ко дну. В воображении Маринетт теперь всегда так будет выглядеть Бермудский треугольник.

— Проснись, Маринетт! Что ты вообще о нем знаешь? Что он добрый, потому что что? Потому что снял кота с дерева? Дал тебе ручку, когда твоя закончилась? Поверь мне, он не так прост, как ты думаешь. И я знаю, о чем говорю. И мое внезапное исключение из Франсуа Дюпон - его рук дело. Ты не можешь отрицать того, что он хотел от меня избавиться. Ровно так же, как не можешь отрицать того, что он обладал такой силой. Но почему-то ты все еще отказываешься смотреть правде в глаза. Конечно, это же Адриан. Идеальный мальчик с идеальным лицом и душой ангела.

Маринетт чувствовала, что ее трясёт. Феликс сжимал ее плечи, оставляя на коже следы. Единственные следы, которые Феликс оставил бы в Париже перед отъездом.

Девушка думала о том, что их одноклассники, скорее всего, все ещё смотрят. Она боялась, что Адриан мог бы услышать Феликса. Маринетт боялась, что она может услышать Феликса. И этот страх парализовывал не хуже всякого яда.

— В твоей голове никогда не всплывала мысль о том, что он не такой уж и невинный? Что он не просто так пропадает во время атак акум? Может, он помогает своему отцу, м? Мы говорим о его матери, Маринетт! Это все, — Феликс широко взмахнул рукой, потом вернул ее на прежнее место и, уже нежнее и аккуратнее, чем до этого, провёл ладонью до шеи девушки, где должен был быть шрам от старой раны, — Это все из-за неё, Маринетт. Если такая идея все же всплывала, то ответь мне на вопрос. Кого он выберет: мать или ЛедиБаг?

Феликс знал ответ на этот вопрос так же, как и на каждый предыдущий. Он знал истину и выворачивал ее наизнанку, своими сумбурными речами оставляя кровавые раны на сердце девушки. Он знал, что делает: он взращивает семена сомнения, которые однажды разрушат весь сад. Потому что если его цветку было суждено погибнуть, то его останки отравят всю плодородную почву в округе.

Но Маринетт держалась стойко. Было глупо предполагать, что девушку, храбро подставляющую свою спину под удары уже несколько лет, будет легко сломать какими-то словами. И Феликс это понимал. И глубоко внутри он знал, что ломает не ее, а то, что есть между ними.

В глазах Маринетт блестели слезы. Ей очень шли слезы. Она выглядела, как воин, представший перед смертью. Как воин, не сожалеющий о смерти, но оплакивающий оставшихся в живых.

— Я не знаю, зачем ты это делаешь. Правда, не знаю. Мы оба понимаем, что это не об Адриане. И никогда не было о нем.

Ее стойкость стала для Феликса пощёчиной. Он ждал, что она его отвергнет, оттолкнёт достаточно сильно, чтобы он отпустил ее без всяких сожалений. Но она, сжав зубы, терпела и стояла рядом с ним.

— Ты права, это не об Адриане. Это всегда было только о тебе. О тебе и твоей глупой вере в весь мир, который идёт против тебя войной. Надежда на лучшее, уверенность в победе добра над злом, поиск хорошего в каждом человеке. Это станет твоим концом. Но ты и без меня это знаешь, — Феликс отошел от нее и сделал шаг в сторону.

Его рюкзак, больше напоминающий теперь мусорный пакет, все так же валялся под лавочкой. Феликс взял его в руки, вытащил оттуда документы и бутылку воды, а сумку выбросил в маленькую урну, явно не предназначенную для таких крупных вещей. Во рту пересохло, но от воды, казалось, стало только хуже.

— Да, я вижу в людях лучшее. Я увидела лучшее в тебе. И не пожалела.

Феликс приложил бутылку к губам, но воды так и не глотнул. Он тянул время, чтобы как можно дольше не отвечать. Желательно, до самой ночи, пока Маринетт не будет вынуждена покинуть его и вернуться домой.

Бутылка полетела в урну вслед за рюкзаком.

— Зато я пожалел.

И он ушел, не оглядываясь. Он не был самим собой прямо сейчас, и за этого незнакомца в его теле ответственности не нес. Феликс не знал, как этот незнакомец себя поведет и что скажет, стоит ему увидеть Маринетт. Последние крупинки собственного разума спасались бегством.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — четко, по слогам, как окончательный вердикт. Тихо, медленно, как таинственное откровение. Феликс остановился, проклиная своего кукловода, — Я знаю, что ты долго этого ждал, но я правда не хочу, чтобы ты уезжал. Мне жаль, что я не сказала тебе о возвращении в Лондон раньше. Возможно, ты считаешь это предательством, я не могу тебя осуждать. Я ... Может у тебя получится приезжать на выходные? Праздники? Знаю, скорее всего после колледжа ты поступишь в крутой иностранный университет, переедешь куда-нибудь в Китай, разбогатеешь. Хотя нет, подожди, ты и так богат. Неважно, я лишь хочу сказать, как бы сильно ты не ненавидел Париж, тебя здесь ждут. Я жду.

Феликс огляделся по сторонам. Над лавочкой рос высокий зеленеющий дуб, солнце заволокло пушистыми облаками, в кафе напротив школы старый мужчина менял потрескавшуюся деревянную вывеску на новую светящуюся, маленький мальчик прогуливался вдоль дороги с собакой, больше его самого в три раза, и, кажется, что-то бубнил о том, что сегодня была не его очередь. Этот момент Феликс собирается запомнить надолго: момент, когда его сердце разбилось на тысячи осколков и стеклянным песком осело на дне, кристальным звоном напоминая о себе каждый раз, когда он решится сделать шаг вперед.

Первый шаг причинит ему боль, сравнимую с самой мучительной пыткой средневековья, но если он его переживет, сомнений не останется — он будет жить. И он сделал этот шаг. Едва волоча деревянные ноги, сжимая в карманах брюк дрожащие пальцы — он развернулся и пошёл к воротам.

— И это твоё «прощай»? — надрывно бросила ему в спину Маринетт. Она не шла за ним, и это было лучшее, что она могла для него сделать.

В этот раз Феликс не остановился, ведь все ещё не мог себе доверять, но не ответить не смог.

— Когда все закончится, пришли мне открытку с поверженным Бражником. Уверен, их станут печатать все, кому не лень.

***

Маринетт убеждала себя, что так будет лучше. Тот промежуток времени, что Феликс был в Париже, стал для неё настоящим адом. И Феликс совсем не был причиной большинства ее проблем, но подобная ассоциация уже вызывала условный рефлекс — Феликс приносит неприятности.

Маринетт убеждала себя, что так будет лучше. Их дружба, прожившая три дня и трагически погибшая в младенчестве, судя по всему, в принципе не имела права на существование. Не существовало в мире двух более несовместимых людей — они ругались там, где никто не стал бы ругаться, делили то, что никто не стал бы делить. Это закончилось бы сразу же, как только у одного из них закончились бы силы заново выстраивать свою линию обороны.

Маринетт убеждала себя, что так будет лучше. Некоторым людям просто не суждено задерживаться надолго. Им судьбой предначертано стать препятствием, опытом, уроком — кем угодно, но не другом.

Убеждала себя, забыв о том, что самовнушение — главный враг современного человека. Потому что лишь ничтожно малая частичка мира подвластна человеческому мозгу, все остальное же принадлежит природе. В том числе чувства, которые являются не плодом мысли, а сложной системой сплетенных между собой взглядов, касаний и слов. Они не исчезают по щелчку пальцев, не уменьшаются от долгих истерик и не поддаются уговорам.

Маринетт убеждала себя, что так будет лучше. Но тот, кто идет против природы, никогда не выйдет победителем.

— Миледи?

Маринетт испугано вздрогнула и вскочила с насиженного места. Кот Нуар назначил ей внезапную встречу сразу после занятий, и она, видимо, так сильно погрузилась в свои мысли, что не заметила, как он пришел.

— Прости, не услышала, как ты подошел.

— Эм … Я тебя десять минут звал, ЛБ. Не стал касаться, боялся напугать. Ты в порядке?

Она поиграла бровями, бросив давно знакомый это-был-тяжелый-день взгляд, и Кот Нуар понял ее без лишних слов. Маринетт села обратно на крышу и, облокотившись на стену, прикрыла глаза. Она бы уснула прямо здесь, и никакое «а вдруг» ее бы не остановило. Но то, каким серьезным был голос Кота, когда он звонил, и как он хмурится сейчас, не позволит Маринетт расслабиться.

— Так что там случилось, Котенок? Не пойми меня неправильно, я рада тебя видеть, но сегодня был ужасно тяжелый день, и я бы хотела поспать часика два, хотя лучше …

— Габриэль Агрест - Бражник.

Маринетт резко распахнула глаза. Она внимательно изучала каждый миллиметр лица напарника, ища хотя бы намек на розыгрыш. Но даже если в итоге окажется, что новость про Агреста — ложь, то тогда остается лишь предположить, что у Нуара кто-то умер — настолько встревоженным он выглядел. Ни один из вариантов не был тем, что девушка рассчитывала услышать.

— Ты … Ты уверен? — осторожно спросила она и, заметив, что напарник так и остался стоять, снова встала, — С чего ты это взял?

Кот Нуар тяжело вздохнул. Он долго собирался с мыслями, прежде чем заговорить. Какие-то тайны было не то что трудно раскрыть, даже вслух произнести было невозможно.

— Наверно, ты была слишком убедительна? Я подумал, что не случится ничего плохого, если я просто проверю. Я прогуливался мимо особняка Агрестов, а потом Плагг случайно врезался в сейф в кабинете Агреста. Совершенно случайно и неожиданно, — Нуар пытался шутить, но его попытки вызывали скорее жалость, чем смех, — И я обнаружил там потерянный талисман павлина. Тот самый, что давным-давно был потерян вместе с брошью мотылька.

Маринетт вежливо дождалась, пока парень договорит, и, как только он закончил, не жалея сил, ударила его по плечу. Выражение вечной скорби на его лице сменилось на недоумение. Он зашипел, как настоящий кот, и принялся тереть ушибленное место.

— За что!?

— Ты полез к Габриэлю Агресту? Один? Без трансформации!? Чем ты вообще думал! — Маринетт кричала, не в силах найти способ в полной мере выразить свое недовольство.

Да, она занималась тем же у него за спиной. Но ее ситуация была совсем иная! Он же рисковал своей жизнью, не имея верного напарника за спиной. От одной мысли, чего Кот Нуар смог избежать, сердце сжималось и замедляло свой бег.

Маринетт набросилась на него, крепко сжимая в кольце рук его талию. Слишком реальными сегодня казались потери. Она боялась моргнуть и уже не увидеть перед собой своего лучшего друга. Она не могла позволить ему уйти.

— Не делай так больше, прошу тебя.

Кот Нуар что-то промычал ей в макушку, и, несмотря на то, что он пытался сымитировать послушное «Конечно», Маринетт не сомневалась, что это означало точное «Мне придется».

Ей совершенно не хотелось покидать его объятия. В них было тепло, уютно, безопасно. Но никто из них не мог проигнорировать то, что только что сказал Нуар. Сейчас, когда ребус был наконец-то разгадан, судьба всего Парижа находилась в их руках. Их следующий шаг запустит начало конца. И лишь от них зависело, чей конец это будет.

— Так значит, талисман павлина у тебя? — не размыкая объятий, спросила девушка. Да, им многое стоило обсудить, но это не значило, что они не могут это сделать, обнимаясь.

— Нет. Если брошь пропадет, он начнет подозревать домашних или, что хуже, нас. В обоих случаях он всполошится и сделает все, чтобы защитить себя и вернуть талисман. Наше главное преимущество — непредсказуемость. Если он узнает, что мы раскрыли его личность, все обернется кровавой бойней.

— У тебя есть план? — спросила Маринетт, поднимая глаза на парня.

Тот кивнул и, отстранившись, все-таки сел. Их ожидал долгий разговор.

И каким тяжелым не был бы их день, они все еще оставались теми, кем были, — супергероями. Их тело лишено усталости, мышцы сотканы из стали, а сердце высечено из камня. Такими они стали, надев на себя маски. А что скрыто под маской, того не существует.

— Мы правда собираемся это сделать? — прошептала девушка.

Кот Нуар нашел ее ладонь и сжал в ободряющем жесте.

— Мы собираемся покончить с Бражником.