Последствия одиночества

– Отойди от нее, монстр, иначе мне придется прибегнуть к заклятию! – метрах в пяти от меня звучал тихий и настойчивый голос отца, вернувший меня в сознание.

"Монстр" расхохотался, заставив землю дрожать, а меня нехотя раскрыть глаза.

Кассий сидел подле меня и держал руки над моим телом, в котором с каждой секундой становилось все горячее.

Он был невероятно красив, такой злой мрачной красотой, сжимавшей сердце в тиски чего-то вязкого и очень тягучего. Окутывавшей сердце тьмой.

Белые беспокойные пряди неряшливо падали на лицо, но даже в этом был чарующий порядок мрака.

– Сделаешь это, и твоя дочь умрет, – Кассий посмотрел глубоко мне в глаза, показавшись каким-то отчужденным, из-за чего по мне больно ударило холодной волной ужаса, онемевшей где-тов челости и надавившей на виски. – К тому же, не существует в этом мире ничего, что могло бы хоть немного ослабить мою мощь. Больше не существует.

Кас перевел взгляд на моего отца, но я не смогла посмотреть в ту же сторону. Меня приковало к лицу чудовища.

– Ха, – продолжал он. – Ты нарушил клятву. Ты сделал пушечное мясо из собственных детей. Ты хоть представляешь, во что превратил Еву твой уход, Филипп? Точно не в могущественное существо, способное поднять меня из-под земли одним только словом. Это существо вернуло меня к жизни своей болью, и все, что я буду нести – боль и разрушение.

– Да брось, – ответил отец Кассию, как старому другу. – Ты хотел свободы, я знаю это. Ты не можешь отрицать.

– Хотел, но не такой. Я хотел свободы, как отсутствия всего, самого бытия. Теперь же, я полон горькой от страданий кровью, это заставляет мой дух властвовать над плотью. Пока что. Ты плохой отец, Филипп, а друг из тебя еще хуже.

"Куда уж хуже", – подумала я и закрыла глаза, потому что меня догнала очередная волна усталости.

– Я знаю. Знаю... – в голосе отца смешались стыдливость и сожаление. – Прошу, отдай мне мою дочь, я отнесу ее домой, в постель, вместе с остальными детьми, здесь недалеко машина...

– Домой? К безумной женщине, уничтожившей Евины руки?

Папа промолчал.

– Дочь... она больше тебе не принадлежит, и ты знаешь это, Филипп. Теперь она принадлежит мне, мы неразрывно связаны. Единственное, что я могу тебе предложить, так это твоего бесхребетного, тошнотворно-идейного сына.

Сына?.. Какого сына?..

– Что же ты молчишь? – упрекнул Кассий. – Пустил в расход обоих детей и ради чего? Ради того, чтоб я убил тебя?

– Ты не убьешь, – твердо, но решительно и тихо сказал папа. – Ева не позволит.

Кассий хмуро рассмеялся.

– Ева, посмотри на меня, – велело чудовище. – Я хочу видеть твои ясные небесные глаза.

Сил не было, но я была готова на все, что он попросит. С хриплым стоном, сорвавшимся с губ в ночную мглу, я сделала, как он велел.

Когда я встретилась с добрыми дымчатыми глазами, мои намокли от слез. Уголки губ слабо дернулись вверх в улыбке.

Прошло несколько часов, а я соскучилась так, будто бы мы не виделись целую вечность.

– Спасибо, – теперь Кассий смотрел с нежностью и бесконечной грустью. – Не думал я, что умрешь ты настолько скоро, чтоб мы вновь встретились. Ты позволишь мне убить своего отца?

Я долго смотрела чудовищу в глаза, пытаясь понять, что же я на самом деле чувствую, но ответ не приходил. Я сделала усилие и повернула голову в сторону папы, чтобы посмотреть на него.

– Привет, Евуля.

Удар ниже пояса. Козырный туз в его колоде манипуляций. Совсем как в детстве, когда я еще была совсем малышкой.

Как же он постарел. Глаза были запавшие и уставшие, щеки покрывала неаккуратная недельная щетина, он весь расплывался перед моими глазами, но мое сердце зацепилось вовсе не за внешний вид.

Евуля...

У меня задрожали губы.

– Сначала я с ним поговорю, – я постаралась сказать это с презрением, но ничего не вышло. Вместо этого я отвернулась и почти вжалась лицом Касу в колени, оставив между нами расстояние в несколько миллиметров, и заплакала.

Миллионы смс, десятки тысяч звонков, таблетки, психотерапевт, порезы, озлобленная мать, чувство абсолютной опустошенности и страх быть брошенной слишком ярко стояли перед моими глазами, но... папа.

Живой папа. Мой! Мой папа! Он здесь, он рядом, он снова со мной.

Мой внутренний обиженный ребенок был так неистово рад сейчас, что был готов забыть всю ту боль, пережитую мной за три года.

– Он бы бросил тебя снова, – Кас провел ладонью где-то недалеко от моей щеки, убирая с нее волосы. – Я сделаю, как ты захочешь. Хм...

Я открыла глаза, чтобы понять, причину последнего звука. Кассий улыбался.

– Волосы целы, – сказал он. – От моего прикосновения ничего дурного не случилось. Ева, возможно, впереди у нас не только беспроглядная тьма. Возможно, твоя кровь, выпитая мной, разрушила все барьеры между нами.

Я едва ли понимала, что он говорит, но один только звук его нежности в отношении меня заставлял мои губы искривляться в глубой улыбке.

– Евка, поедем домой? – снова попытался отец, явно недовольный тем влиянием, что оказывал на меня монстр. – Дочка, умоляю тебя, я тебе клянусь, я никуда не исчезну и отвечу на все-все твои вопросы. И за маму не беспокойся... Она... она под транквилизаторами.

Я подумала о постели, о своих мягких подушках и тяжелом теплом одеяле. Все мое тело подрагивало мелкой дрожью от холода, мышцы задеревенели, и мне действительно очень сильно хотелось оказаться дома.

Но мама...

Я вся поежилась при мысли о ней.

– Эта женщина будет первой, кого я убью, – проворковал монстр страшным голосом, глядя прямо на моего отца. – Она убила то, что я люблю. И я убью ее в ответ с огромным удовольствием.

– Не надо, – хрипло отозвалась я. – Не надо...

Если она чувствовала хоть каплю того, что чувствовала я, потеряв Кассия, когда она потеряла мужа, возможно, я в силах ее понять.

Как-то вдруг она всплыла передо мной не как мать, а как женщина, от которой отказались.

– Стремление оправдать ее рождается в тебе только потому, что ты не в силах перенести ее поступка, Ева, – строго сказал Кассий.

Я задрожала. Стало невыносимо холодно и тоскливо, настолько, что хотелось выть.

– Ладно, – сказал Кассий, обращаясь к моему отцу, – я разрешу тебе прикоснуться к ней, но только потому, что сам пока еще не уверен в том, что могу касаться ее. Но я пойду с вами.

– В машине нет столько места, – мрачно заявил папа.

– А в твоей жизни больше нет выбора, – я слышала в голосе чудовища ухмылку. – А вот у тебя, Ева, выбор еще есть. Ты не против, если этот мужчина прикоснется к тебе и донесет к машине, боюсь, сама ты идти не в состоянии, а магически влиять на тебя я не хочу. Я хочу, чтобы ты осталась чистой...

И что бы это могло значить?

Я нехотя кивнула, а внутри меня все замерло от страха.

Когда папа коснулся меня, бережно взял на руки, все во мне порывалось разрыдаться, забившись в истерике, но сил совершенно не было. Казалось, от мечущихся внутри эмоций меня вот-вот вырвет.

Это было то же самое, что прикоснуться к мертвецу. Ощущение нереальности происходящего давило на меня все сильнее.

Я вспомнила, как однажды мне снился кошмар, из которого я никак не могла вырваться, поэтому во сне я впивалась ногтями в кожу, понимая, что ощущение боли какое-то смазанное и притупленное, но, тем не менее, ничего не могла с этим поделать. Не могла проснуться.

И вот сейчас не могу. События накладываются друг на друга и все меньше походят на реальность, но мне не вырваться, что бы я ни делала.

Я в ловушке.

Папа уложил меня на заднее сиденье своего внедорожника, знакомый запах которого захлестнул меня очередной волной душащих эмоций.

– Я за Адамом, Евуля, подождите тут, – папа попытался поцеловать меня в лоб, но я резко увернулась, из-за чего в голове застучало.

– Как будто мы можем уйти, – съязвил Кас. – Как будто она может.

Мы остались только вдвоем.

– Кас? – прошептала я в пустоту, потому что монстр был вне досягаемости моих глаз, я только всей поверхностью кожи и души ощущала его присутствие. – Ты все помнишь?

– Да. Я помню все.

– Но почему? Ты говорил, что не знаешь, каким вернешься, что плоть сильнее... – моя речь казалась мне несвязной.

– Зов твоей души был настолько силен, что мой дух совладал с эгоизмом плоти. Однако, дитя мое, это не значит, что я не хочу отомстить и что я не горю желанием убивать все, что попадется мне на пути. Если бы не ты... Что ж, думаю, нам пока следует плыть по течению. Я очень рад, что спас твою жизнь до того, как успел прошелестеть последний удар твоего сердца. Я споймал твое дыхание точно на середине. Ты все еще человек, и это безмерно прекрасно, Ева. Я сделаю все, чтобы ты была человеком.

Кас сел на переднее сиденье, и я видела его кристально ледниковые глаза в зеркале заднего вида.

Уголки его глаз слегка приподнялись: он слабо улыбнулся.

Все казалось до ужаса нереальным. В глубине моей груди начало зарождаться липкое чувство тревоги, заставившее мое дыхание участиться.

– Кас, я хочу домой, – из глаз сами собой брызнули слезы.

– Скоро, – монстр развернул корпус в мою сторону, но мне стало еще тревожнее.

– Проблема в том... проблема в том, что это не мой дом. Я не чувствую себя там, как дома... ты, должно быть, не поймешь...

Он долго молчал, а затем бросил тихое утробное: "я понимаю".

– Ты ведь не станешь трогать моих друзей? – по-детски наивно поинтересовалась я.

– Друзей... Если ты и правда считаешь их своими друзьями, то, конечно, не стану.

– Ответ вышел неоднозначный, – я сделала усилие и села: силы откуда-то появились, к тому же, мне хотелось быть ближе к Кассию, да и скоро папа приведет ребят.

– Потому что они тебе не друзья.

Я хотела возмутиться, но монстр был прав.

Зашелестели ветки, и я выглянула в окно. Отец нес Адама на руках, а позади него шли Аглая и Ника, придерживая друг друга за плечи.

– Боже, они, должно быть, ужасно замерзли, – я вспомнила, как мне было холодно возле секвойи и поежилась.

– Я о них позаботился, – нехотя признался Кас. – По нашему уговору они должны были остаться целы. – А после он еле слышно добавил: – Хотя и я не должен был быть в живых.

Возле дверок машины девушки замерли и с ужасом уставились на переднее сиденье. Вероника всем корпусом вжалась в Аглаю, а после и вовсе спряталась лицом в ее грудь.

– Мы туда не сядем, – закачала Аглая головой. – Я лучше умру.

Я бросила взгляд на чудовище и с ужасом заметила, что оно упоительно улыбается.

– Кас, нет, – прошептала я твердо, догадываясь о его мыслях.

– Как знаешь.

– У вас нет выбора. Он вас не тронет, я вам обещаю, – попытался успокоить отец.

– А вот я не обещаю! – Кассий злобно расхохотался, сверкая своими ледяными глазами в ночной пустоте.

Ника вскрикнула.

– Мой голос для них невыносим, – пояснил Кассий.

– Кас, я умоляю тебя, – в моих глазах стояли слезы жалости к себе. – Я очень хочу в постель, не заставляй меня мучиться.

Монстр вздохнул.

– Вы сейчас же садитесь в машину и не издаете ни звука, иначе я сначала выпотрошу всю вашу родню у вас на глазах, а после медленно прикончу вас самих. Ясно вам?

Даже я содрогнулась и уже решила, что девочки так и останутся снаружи и даже скорее всего без сознания, но они тут же сели в машину.

Ни одна из них на меня не посмотрела.

Их движения были скованными и задервеневшими, их била сильная дрожь, так что мне казалось, что сиденья у машины вибрируют.

Я придвинулась к самому окну, чтобы на задние сиденья получилось уместить Адама, тяжелая голова которого свалилась на плечико Вероники.

Отец с силой хлопнул дверцей и сам сел за руль.

Повисло напряженное молчание.

Я смотрела в окно, и среди деревьев мне мерещились бледные полупрозрачные силуэты, сплетенные из уже предутреннего тумана. Будто где-то там, вдали леса, танцевали едва уловимые девушки.

Лес перестал пугать меня. Мне захотелось и самой выбежать в туман, чтобы мои белые одежды развевались в приятной предутренней прохладе и липли к голому телу.

Где-то там в лесу пахло свободой и никак иначе.

Когда мы подъехали к дому Аглаи, мне пришлось выйти из машины, чтобы выпустить ее. Тут же наружу попросилась и Ника: заверили, что останутся у первой.

Я, в принципе, и не была против. Их страх был для меня слишком тяжелым и раздражающим, ведь я всеми силами отрицала то, насколько Кас пугющий, как его присутствие леденит кровь. Буквально через минуту Аглая вынесла мне мои вещи и забросила их в машину, так ничего мне не сказав и даже не удосужив меня взглядом.

Адама домой не повезли, папа сказал, что ночевать он будет у нас.

– Не у "нас", а у меня с мамой. Это не твой дом, – возразила я, и мои же слова причинили мне боль. – И я бы не хотела, чтобы ты задержался надолго.

– Эх, Ева–Ева. Знала бы ты только с кем имеешь дело, – папа посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

Я разозлилась.

– С кем? С бессердечным чудовищем, отсавившим свою дочь без объяснения причин? Ты бросил меня! – слезы брызнули из глаз, как сок из вишни, когда из нее вынимают косточки.

Какой бы я ни была вымотанной, любые слова и действия, затрагивавшие мою травму с отцом, тут же отзывались сильнейшей болью и служили триггером для слез.

– Это была вынужденная мера. Необходимость, – тон у него теперь был такой, как если бы я снова спросила у него о его семье, о детстве, о прошлом: раздраженный.

– Я бы мог тебя оправдать только в одном случае, – вмешался Кассий, – если бы ты сделал это для того, чтоб ее уберечь, чтоб отгородить от того, кто ты есть, от тех мест, где ты вырос. От меня. Ты действовал исходя из своих эгоистичных побуждений, Филипп. Ее гнев оправдан.

– У нее было предназначение еще до того, как ты умер, Кассий, – мрачно отозвался отец. – Кто знает, может, сейчас время поставит все на свои места, а справедливость, наконец, восторжествует? Те, кто запер тебя в этой тюрьме, получат по заслугам.

– Больше всего мне хочется, чтобы по заслугам получил ты. Ведь ты один из них: моих замков и цепей. Однако, можешь благодарить свою дочь за ее преданность. Не то что у нашей семьи, верно?

– Знаете, – напомнила я о себе. – Мне кажется, что тут слишком много запутанностей и тайн между четырьмя людьми в одной машине. Ну, почти людьми.

– Что тебе неясно, дочь? – папа как будто зацепился за мое недоумение, увидев в нем возможность сблизиться.

Однако для сближения уже поздно. Слишком поздно.

Я научилась жить без отца. Теперь даже он сам не сможет им для меня стать, и я вечно буду искать родителя в ком-нибудь другом. Но не в нем, уже не в нем.

– Вопросов у меня много, но я слишком устала слышать твои оправдания в ответ. Так что я лучше отосплюсь и позволю Касу рассказать мне все. Уверена, он осведомлен не хуже твоего.

На самом деле, любопытство резалось где-то в груди, мне очень хотелось поговорить с папой о чем угодно, но моя гордость и обида не позволяли мне этого сделать.

Создавалось ощущение, что мне теперь придется выбирать между Кассием и папой, и если выбор мог бы показаться очевидным, я все равно чувствовала себя растерянно.

– Ева, – Кассий улыбался, – кого бы ни строил из мебя Филипп, величия в тебе куда больше, чем в нем. Куда больше, чем даже во мне самом.

Я улыбнулась.

Монстр неправ: никакого величия во мне нет.

Только боль и пустота. Бесконечные боль и пустота.