Сожрите Наши Души

«А кто мы? Мы - никто.

Те ли дети, что без устали возятся у ваших ног, творят всё, что только придет в голову, лишь бы завоевать мимолетное ваше внимание. Наказание или похвала - не имеет значения. Те ли старцы, что обречены остаток жизни провести на вашем попеченье, душою и телом зависящие от вас, самим Богом забытые. Дать жизнь и исчезнуть - такова их участь. Те ли отроки, что готовы возводить новый мир, но обречены возрождать старый, что с каждым годом становится всё трухлявее и слабее. Отсрочить неизбежную гибель - в этом их смыслы.

Нет. То не мы.

Мы пришли в этот мир уже пустыми. Без идеалов и без целей. Наши тела подпирают накрененное мироздание, наши дети сломлены ещё в материнской утробе.

Мы - никто. И останемся никем».

_______

Непогода раздалась в последние месяцы; долгими ливнями окатила страну от самых северных пашен до тлеющего пепелища на юге, настигла всё и всякого в самых дальних, позабытых уголках. В столице буйствовала особенно. Местные трущобы "расцвели", более всего походили на огромное болото, в самой топи которого еле теплилась жизнь. Но, стоя посреди роскошной приемной одного из богатейших домов Кайрисполя, выдержанного в лучших традициях викторианского стиля, факт сей быстро забывался, рассеивались и воспоминания о долгой дороге, полной неудобств и казусов.

Элиасу никогда раньше не проходилось видеть столько душ разом; они скользили тут и там, следуя за своими сосудами, переливались десятками цветов и разнообразием форм, вздымались к самому потолку, соприкасаясь и скручиваясь в тугие жгуты, время от времени заполняли комнату разом так, что можно было уловить их вкус.

Элиас чувствовал, как собственные шестнадцать душ, жаждущие пиршества, пронзили каждую его мышцу, пульсировали от напряжения в кончиках пальцев, которыми он нервно впился в маску, боясь хотя бы на секунду оторвать её от лица. Его кожа ходила ходуном от переполняющих сознание эмоций, непроизвольно стягивалась и перетекала в новые черты.

- Горе нам, господин Ревиаль, если Вы изволите простоять так весь вечер, - тихо промолвил Регон, который, как и Элиас, впервые за последние пятнадцать лет выбрался в свет и, кажется, уже начал жалеть о том. - Позвольте, я отлучусь на партию в покер? Неприлично заставлять господ ждать.

На устах Регона Триаля, человека дела, но никак не слова, любая невольно брошенная фраза окрашивалась язвительным тоном, пускай даже и не несла в себе никакого веса. Для своих тридцати пяти Регон был, пожалуй, на редкость желчным и бескомпромиссным, а потому просьбы его звучали приказами, извинения - колкостями, безобидная лесть - ядом, до откровений он и вовсе предпочитал не опускаться. Временами на правах рачителя он учил Элиаса жизни; такой, какой он видел её сам: размеренной, простой, периодически даже скучной, делящейся на две противоречащие друг другу полосы: прилично и неприлично. Или - позволительно и непозволительно. Достойно и недостойно. Хорошо и дурно. Невольный шаг из одной в другую ознаменовался моральным падением, а то и чем страшнее. Пока юный господин Ревиаль существовал в заученных наизусть пределах своей оторванной от мира усадьбы, он четко осознавал, где заканчивается одна полоса и где начинается другая. Так, он помнил, что непозволительно приступать к завтраку, пока милостивый господин Триаль не изволит явиться из своей опочивальни к столу; помнил, что нельзя закрывать дверь спальни и уж тем более запирать её на ключ, нельзя толковать со слугами, задавать глупые вопросы, мол, что да как, улыбаться дольше положенного и смотреть пристальнее нужного. Нельзя пропускать сеансы. Последнее было важнее всего прочего, являлось основой жизни в родной усадьбе, где сначала наступал сеанс, а уже после тянулись дни и ночи, завтраки и ужины, горничные и дворецкие, бархатистые ковры и непослушная трава в саду. Однако за пределами дома о сеансах не ведали. Здесь царствовали вина, жеманность и нарочито громкий смех, и держать себя становилось совсем невыносимо.

- Оставить меня здесь одного будет подлостью с Вашей стороны, - отозвался наконец Элиас, искоса глядя на Регона. Привыкший всегда и во всём полагаться на рачителя, Ревиаль смутно представлял себе, как останется один и уж тем более, что станет тогда делать. Планы на вечер были выстроены грандиозные - зарекомендовать себя чете Ла'Круэлей, занимавшей почетное место при императорском дворе - однако сама мысль об их претворении в жизнь вмиг разрушала воздушные замки.

- Не драматизируйте! Поберегите мои нервы. - Отрезал Триаль, отведя от лица маску, чтобы Элиас мог в полной мере разглядеть его недовольство. - Мне начинает вериться, что уж лучше разок бросить Вас в «воду» этого общества и дать возможность самостоятельно бороться за право существовать в нём, нежели извечно тянуться за Вами следом, только бы Вы лишний раз «не нахлебались воды».

- Жестоко, не считаете?

- Жестоко оставлять Вас в неведении, уповая на то, что горести и неудачи обойдут Вас стороной. - Он срыву развернулся, двинулся вон из залы. Элиас только и успел, что броситься следом с глухим «постойте же», сорвавшемся с губ.

Но было поздно. Силуэт Регона растворился, поглощенный толпой.

Голоса, лившиеся отовсюду, будоражили слух, привыкший к тишине и беззвучию. От ярких красок рябило в глазах, и Элиас волей-неволей зажмуривался, когда на горизонте появлялся новый силуэт, а вместе с ним ещё сотня мельчайших деталей; то и дело застывал в ступоре, не ведая, куда податься. Так случилось и при виде виновницы вечера - госпожи Элайзы Ла'Круэль, жены одного из членов Имперского Совета. Она спустилась в приемную в сопровождении дочерей, торопливо поприветствовала собравшихся, приглашая всех проследовать в банкетный зал. Поначалу Элиас не сумел в полной мере разглядеть её человеческую оболочку, увлеченный щупальцами её иссиня-черной души, что так и вились в воздухе, стремясь занять как можно больше свободного пространства. Позже, когда Ревиаль приблизился к ней, рассыпаясь в поздравлениях, внимание перехватили её перетянутые перстнями пальцы в бархатных перчатках, которые он мимолетно поцеловал, чуть ли не опалив губы. И наконец, спустя пару минут пребывания подле её надушенных кудрей, он сумел разглядеть в Элайзе ту редкую особу, которую в силу статуса и состояния, мужчины лукаво окрестили бы очаровательной. Хотя чарующее в её чертах таилось, пожалуй, слишком глубоко, и сколько ни приглядывайся, ни жди - являться на свет божий оное явно не желало.

- Вы так очаровательны, господин Ревиаль! - Она смеялась одними лишь губами, отчего Элиас застыл в смятении, с трудом понимая, что именно выражало это воистину загадочное лицо, в котором всего было излишне много. И радость, и удивление, и холодность, и отрешенность, и откровенная скука. - Право, кто сейчас станет целовать руки?! Вас сочтут старомодным... А как Вы смущаетесь! Мне уж начало казаться, что юноши нынче совсем позабыли о стеснении в присутствии дам. Но не волнуйтесь: время это исправит. Хоть и жаль. Жаль-жаль... Ах, как же пелось в том романсе? - Она окинула вопрошающим взглядом столпившихся кругом замужних дам, которые тем вечером ни на шаг не оставляли её. - «... Жаль, моё сердце теперь Вами испорчено, в клетке томится теперь позолоченной. И где же свобода?! Где порхает она?! Во поле порхает...».

- Без меня, - дружно подхватили дамы.

- Без меня. - Повторила Элайза в задумчивости, но тотчас опомнилась, вновь расплываясь в улыбке. - Без меня не начнут. Надо идти к столу. Господин Ксавьер обещался произнести отличный тост в мою честь, а я ввиду его неразговорчивости осмелилась усомниться в том. Сами понимаете, - обратилась она к Элиасу полушёпотом, но так, чтобы их могли ясно расслышать, - эти военные - редкого склада люди. С виду холодны и расчетливы, а как возьмутся за что-то, так непременно с жаром! Идемте же!

Она подозвала к себе служанку, велела ей кликать ту добрую половину гостей, что засела в соседней зале за игрой в покер. Элиас подумал воспользоваться суматохой, ускользнуть в сад, тихо проследовал к дверям. Солнце только-только скрылось за горизонтом, и его косые лучи всё ещё блуждали по размягчённой дождями земле; пустынные дорожки тускнели среди крючковатых деревьев, сливались в целую галерею из разносортных силуэтов. Один из них внезапно ожил, пришел в движение, изрядно напугав Элиаса.

- Я же просила не преследовать меня! - То была незнакомка в грузном старомодном платье, густой вуали, практически полностью закрывающей лицо, и с дивно странной прической, нещадно загубленной искусственными, бумажными цветами. - Ваша наглость с ума меня сведёт! Падите прочь, мерзавец! Я не желаю... - Она осеклась, явно ожидая увидеть кого-то другого, потупилась от обдавшей тело неловкости.

- Простите, если случайно потревожил Вас. Я уйду, если Вы того желаете, - выпалил в ответ Ревиаль, и без того не зная, куда себя деть.

- Это мне стоит пред Вами извиниться. - Сквозь вуаль светилась сконфуженная улыбка. - Я обозналась.

Она шагнула ему навстречу, и только тогда Элиас с удивлением отметил, что никак не может разглядеть её душу. Незнакомка стояла, словно обнаженная, в одной лишь человеческой оболочке, протянув ему руку в знак приветствия, и он невольно оробел, не в силах поверить своим глазам.

- Элеонора, - представилась она, кокетливо приподнимая вуаль так, что он смог наконец разглядеть её лицо, - можно просто - Ленор.

- Элиас Ревиаль. - Он крепко сжал её холодную ладонь.

- Это ведь Ваша усадьба лежит к северу от Эйсбурга? - Она внезапно просветлела. - Мне приходилось пару раз проезжать мимо. Столь прелестный сад, какой простирается подле Вашего дома, во всём Кайрисполе не сыщешь, а я ведь видела его лишь в отдалении. Жаль, Вы извечно не принимали гостей...

- Я был в отъезде. - С готовностью соврал Элиас.

- Учились, должно быть?

- Разумеется.

- И где же? - Она в любопытстве склонила голову набок.

- Вестмундская академия на юге Лиронии, - произнес, еле скрывая горькую усмешку.

Лирония! Элиас дальше усадьбы не выезжал, а тут - Лирония! Страна богемы, вольных театральных постановок и свободной печати! Мечта!

- Позвольте поинтересоваться, - он спешно перевел разговор в иное русло, - кого Вы дожидались здесь?

- Дожидалась?! - Звучало обиженно. - Я скрывалась, господин Ревиаль. Скрывалась от человека редкостной наглости и настырности, но притом равновеликой им знатности, а потому имя его лучше оставить в секрете.

- Однако же Вы с такой готовностью заговорили, как будто знали наверняка, что он последует за Вами. И знали, что место, выбранное Вами, худо, и на укрытие оно вовсе не похоже.

- Вы выставляете меня развратною женщиной. И то должно было задеть меня, но, к Вашему разочарованию, меня смешит Ваша грубость. - Она пожала плечами. - Нет, правда, я смеюсь. Просто внутренне. Вы приглядитесь только, авось, узрите во мне ещё чего дурного.

- А Вы циничны.

- А Вам наблюдательности не занимать. Ступайте, ну же! Бегите от меня! Там в зале, знаете ли, столько занятных личностей. Поторопитесь, изобличите кого-нибудь ещё, безгрешная Вы моя душа, а то ведь не успеете. Меня Ваше пустословье ранит. Честно. Просто приглядитесь, в моих глазах столько боли! - Она театрально запрокинула голову, поднеся руку ко лбу, рассмеялась, не в силах сдержать себя.

- Знаете, - протянул в ответ Элиас, - я ничуть Вами не уязвлен. Вы в дурном расположении духа: Вам многое простительно. К тому же на обиженных воду возят.

- Ваша святость меня погубит. Похоронит, я бы сказала. Погубить - уже погубили, а вот хоронить пока некому. - Ленор опустилась на ступени, не боясь замарать платье. Один из цветков выпал из её прически, и Элиас склонился, бережно поднимая его. - Оставьте! - Она отмахнулась. - Бросьте его и не мельтешите! Сядьте лучше. Да, присядьте.

Он молча опустился на ступеньку подле неё.

- Хорошо Вам, господин Ревиаль, - заговорила она, выдержав значительную паузу, - без лукавства, оно так и есть на самом деле. Вам свезло побывать в Лиронии. Это всё равно что свободы глотнуть - единожды, однако многого стоит. А здесь... Дыши - не дыши - задохнешься. Одно хорошо, если сам, а то ведь и задушить могут. Кайрисполь - страна дурных нравов; здесь, что ни человек, один другого хуже. Бегите отсюда, господи Ревиаль, бегите, пока не поздно...