Дочери Лота и бездарный Подмастерье ЧАСТЬ 1

I

Сразу по пробуждении Подмастерье припомнил о полагающихся ему на сегодня от Ако­лазии любовных утехах и встал в превосходном настроении. Пора было внести некоторое разнообразие в их близость и начать хотя бы с изменения времени, отведенного для нее. И он задал себе вопрос: почему до сих пор он не додумался приурочить любовные сходки к началу дня. Но первый же пришедший в голову ответ заметно расхолодил его. До начала занятий трудно или даже невозможно было заниматься чем-то другим, что бы это ни было. К тому же любовь требовала отдачи сил и никак не способствовала переходу к последующим отвлечен­ным размышлениям. Сближение с Аколазией к концу дня имело то преимущество, что при любой его длительности никто не мешал и не стоял над головой. Утром это условие тоже было в силе, но существовала помеха - в облике грозного, хоть и бесплотного обычая отво­дить это время занятиям, обычая, который не просто довлел извне, но находился в самом котелке исполнителя ритуала.

Все дело в том, что это обстоятельство лишь открывало ряд других. Больше, чем упо - мянутое затруднение, беспокоило его то, что обладание Аколазией первым на дню ставило его в несколько привилегированное положение, по сравнению с другими, чего он должен был тщательно избегать, так как считал такое выделение незаслуженным. С клиентов он брал деньги за посещение, с ней сходился в счет платы за квартиру, что сберегало и ее и его наличные. То, чем он занимался с ней, несмотря на все, часто мучительные, трудности, составляло его интерес, который постоянно поддерживался с полным сознанием того, что делалось, и всех возможных последствий. Так что, он, можно сказать, ничем не жертвовал и ничего лишнего не заслуживал. И еще хорошо, что он лишь изредка думал о том, что в долгу перед ней, хотя особенно печалился из-за того, что способствует ее растлению и укорачиванию ее века, подводя к будущим несчастьям и неизбежному раскаянию.

Эти переживания облегчала мысль о том, что не в его привычках тревожить людей без крайней нужды. А ведь она отдыхала от не менее, если не более тяжелой работы, чем он, и отравлять ей отдых тем, от чего она имела право хотя бы на время отвлекаться, было неразумно, по крайней мере не по-деловому. Хорошо еще, что она не давала ему повода об­манываться, ибо во время близости с ним, как и с большинством других, ни разу даже не испытала оргазма.

Таким образом, после недолгих раздумий, притязания утреннего томления духа были при­знаны безосновательными, и в результате устранена возможность изменения обычного распорядка дня.

II

Первым на этот раз явился Фенер, еще один давнишний, еще со школьных лет, знакомый Мохтериона. Конечно, радоваться ему как клиенту не приходилось, но как человеку, с которым были связаны многие приятные воспоминания, может, и не такой давней, но безвозвратно ушедшей поры, Подмастерье был всегда ему рад, тем более что он появлялся не очень часто. Фенер мог несколько исправить производимое им впечатление, поскольку имел возможность обеспечить заведение Подмастерья совершеннолетними и здоровыми единицами деревни, приходившимися ему дальними или близкими родственниками, которые часто навещали его в городе и ничего лучше того, что предлагалось в доме Мохтериона, им нельзя было предложить; их благодарность городскому родственнику при этом утраивалась бы, а его слава человека, для которого нет невозможного в устраивании самых желанных для земных существ сходок, удесятерялась бы.

Справедливости ради следует сказать, что в таком положении вещей сами они были по­винны меньше всего, ибо при самых благоприятных климатических условиях, форсирующих актуализацию естественных порывов, значительная часть туземного населения, особенно женского пола, как в городах, так и в деревнях, страдала Бог весть как поддерживающимися на протяжении жизни приступами нравственности и честности, ближайшим следствием кото­рых было невероятное количество девственниц всех возрастов, а среди тех, кто каким-то невероятным образом все же лишился ее, таких, которые свято блюли в неприкосновенности свои сокровища, и это в тех местах, где уже столетиями не было не только никаких принцев даже по наименованию, но и сказочников, приближающих свои образы к чувствам чистых дев и отравляющих их недостижимостью этих самых вымышленных образов.

Такая порядочность процветала далеко не по доброй воле самих порядочных. Но обще­ственные, как, впрочем и другие науки, развиты были в данных местах очень слабо, и до истинных причин избытка чистоты никто и не думал докапываться.

Одной из истинных причин неслыханной порядочности местных особей была стойкая и насчитывавшая многие века склонность к тунеядству. Поддержание жизни даже на самом низком из возможных уровней не обходилось без совершенно немыслимых для тружеников посягательств на имущество и жизнь друг друга, и в силу этого, по простому закону, чем меньше было таких тунеядцев, тем меньше процветала несправедливость среди пребывающих в полном здравии. И тут, конечно, почти героинями могли считаться те, кто, пусть дорогой и неестественной ценой, но ради бесспорного общего блага, помогал уже тем, что не увеличивал число бездельников, превращавших себя в испытательные машины для постоянно перенапрягаемого пищеварения.

Но эта естественно сдерживающая увеличение земного зла причина была не единственной, делающей местную порядочность крайне желательной, хоть и вынужденной. Гигиенические условия и гинекологическое обслуживание, вовсе независимые от благих пожеланий героинь, о которых идет речь, поддерживались в таком состоянии, которое даже отпетых развратниц очень скоро превратило бы в святош.

В виду приведенных обстоятельств, понятно было, что как бы ни ценил Мохтерион при­надлежность Фенера к весьма распространенному в данной местности типу людей, которые при каждом удобном и неудобном случае щеголяли сфокусированностью всех духовных сил в своих детород ных органах, утверждая, что "еще нигде и никогда не бы вало, чтобы мужская пушка стоила дешевле женских лоз", он вынужден был сообразовываться с местной традицией, отражающей, как и всюду, способности создавших ее людей, и думать не столько о своем неприятии ее и об отклонении от нее, сколько о необходимости подлаживаться к ней с наименьшими потерями для себя.

III

Фенер был человеком искусства, музыкантом. Инженером он не стал потому, что его душа воспротивилась нахождению тела в среде, где на одну самку приходилась дюжина самцов, и то лишь в период учебы, а со временем, с началом трудовой деятельности, это соотношение грозило возрасти в еще более удручающей мере.

Понятно, что его больше устраивала другая среда, где он и очутился, несмотря на все трудности проникновения в нее и вопреки всем разочарованиям, которые ждали его в бу­дущем. Неудивительно, что в той среде, где от возможности задрать не то что приглянув­шуюся, но первую попавшуюся юбку, зависело то, был ли бы приложен кирпич к кирпичу, была ли бы примазана краска к краске, вонзилось ли бы острие иглы в ягодицу, созвучие нот также слагалось в полной зависимости от этого обстоятельства, и в результате Фенер стал музыкантом.

На пути к соблюдению его естественных прав стояла небольшая обязанность дачи им не­большой мзды. Этот предварительный, опережающий основной, акт прошел мирно и без возражений. Фенер, подпрыгивая от предвкушения ожидавшей его радости, в считанное количество скачков допрыгал до Аколазии. За его учтивость в обращении можно было не беспокоиться, и Подмастерье впервые позволил себе не препровождать клиента до врат, за которыми его ждало погружение в неземные радости.

Сделав над собой небольшое усилие, чтобы избавиться от мыслей о сестре Аколазии, Подмастерье продолжил занятия. До ее появления и решения на месте, чем она будет заниматься, было бессмысленно загадывать и беспокоиться о будущем.

Фенер оправдал ожидания, не задержавшись у Аколазии надолго. Выйдя от нее, он уже не подпрыгивал, но нисколько не скрывал своего удовольствия.

 Тебя можно поздравить, ты поймал хорошую пташку, птицелов, — сказал Фенер, по­добревший к Мохтериону перед расставанием. — Надоели мне здешние матери семейств. Не заставишь их даже ноги раздвинуть!

 Очень рад, что ты доволен! — ответил рассеянно Подмастерье.

 Я бы бросил на нее мою команду...

 Родственников?

 Да, — ответил Фенер. — Хорошо заработаете! Ты чувствуешь, сколько пользы я приношу и еще могу принести?

 Не только чувствую и не только понимаю, но и ценю, — готовил себя к худшему Мохтерион.

 Ценишь, брат, но недооцениваешь! Ведь я могу поставить целую кучу клиентов.

 Я постараюсь, чтобы они остались довольны посещением моего дома, — улыбаясь сказал Мохтерион, догадавшийся к чему клонит Фенер.

 Чтобы они остались довольными! — передразнил Фенер Мохтериона. — А обо мне ты не подумал?

 Разве ты недоволен сегодняшним ассортиментом?

 Что ты придуриваешься? Как будто не понимаешь о чем идет речь.

 Насколько я помню, я еще ни разу не оставался у тебя в долгу.

 Так в чем же загвоздка? Что ты обещаешь за вербовку одного клиента?

 Освобождение от платы за квартиру. Один клиент - одно льготное посещение.

 Не густо!

 Но лучше, чем ничего.

 Лучше, лучше, несомненно лучше. Лучше с тобой не спорить, а то и этих крох не по­лучишь. А если я приведу сразу троих?

 Тогда выбирай: либо три визита не платя за квартиру, либо одна встреча с Аколазией с платой только за квартиру.

 Какой же ты все-таки мелочный! Мог бы сказать: Фенер, за трех богатырей тискай Ако­лазию бесплатно!

 Я, может, и скажу это, да ты не должен мне позволять такое.

 Ладно. Ты совсем разучился разбираться в людях. Шкуру дерешь с друзей детства.

 Мы с тобой знакомы с отрочества...

 Да хоть с юности. Нашел подвох!

 Я думаю, ты не должен быть в обиде.

 В обиде!! Да ты обрадуй-то, обрадуй!

 Я уже большой. В моем возрасте радостей ждут от других. Сам я уже давно никого не радую.

 Ничего от тебя не добьешься честным путем!

Но мажорные нотки в голосе Фенера выдавали, что он получил-таки больше, чем рас­считывал. Подмастерье знал и не хотел менять причину его довольства; он еще не думал о доведении расценок до принятых в городе, и поэтому Фенеру была предоставлена возможность воспользоваться благоприятным случаем. Даже если бы Аколазия надолго задержалась у Мохтериона, Фенер не успел бы за это время распроститься с главным удовольствием своей жизни и заменить его чем-то иным.

Уходил он, по-видимому, с набитой планами головой. Все было на его стороне: молодость, здоровье, жена с ребенком в деревне, дееспособные родные дома и наличие в пределах досягаемости дилетанствующего содержателя притона.

IV

Пока Фенер лишь обещал стать проводником жаждущих приобщиться к разрастающемуся "братству" Аколазии, Ме нестор с завидной последовательностью служил ему. К пяти часам, когда и Аколазия и Мохтерион были уже дома и поджидали благодетелей, Менестор явился с новым мужем, обещав шим стать "кадровым". Его звали Тор тор.

Образование, причем высшее, Тортора недвусмысленно указывало на его природные дан­ные; он закончил институт физической культуры и, хотя не стал профессиональным спортсменом, ничуть не сожалел об этом, занимая должность директора небольшого бассейна. Качество воды в нем - чуть теплая зимой, попросту холодная летом, сомнительная чистота - с лихвой компенсировалось ничтожным количеством бассейнов в городе, что делало Тортора общественно значимой личностью, а если учесть, что все ключи от своего хозяйства и почти все секреты его функционирования он носил с собой, то ясно, что он мог считаться таковой не без оснований.

Тортор и внешне выглядел очень импозантно, и на тех, у кого зрение при оценке человека преобладало не только над другими чувствами, но и над всеми другими способностями человека, он, бесспорно, производил большое впечатление. К тому же, Тортор старался быть вежливым, и это у него получалось.

Тортор, видимо, ради подтверждения прав хозяина заведения и присоединения к ним сво­их лучших пожеланий, спросил о цене. Подмастерье назвал два основных вида услуг с соответствующими, не очень различающимися ценами. Тортор оказался первым из клиентов, заинтересовавшихся ценой на случай, если придется воспользоваться обеими на протяжении одного акта. Ответ Мохтериона вряд ли его удовлетворил, но имел то положительное последствие, что расспросы прекратились. Тортор был переведен на сцену действия.

Подмастерье также не был доволен ответом, ибо он состоял в суммировании цен услуг. Получалось, что две близости с разными услугами раздельно стоили столько же, сколько одна, но с обеими. Теоретического обоснования своего решения Подмастерье привести не мог, хотя и чувствовал, что желающие получить концентрированное удовольствие должны и раскошеливаться соответствующим образом. Утешением послужило обращение недовольства на вопрос; в нем и была зарыта собака. Наконец, немного повозмущавшись, Подмастерье решил в случае повторения подобных пожеланий совсем отказаться от урезанной платы за квартиру, но потом все же рассудил, что справедливее будет надбавку приплюсовать к заработку Аколазии.

V

Фенер, быть может, уже приступивший к поискам клиентов, еще до их поставки пре­вратился в благодетеля, ненароком вызвав то, что Менестор, казалось бы вовсе не дога­дывающийся потребовать комиссионные, резко возвысился в глазах Мохтериона.

Но, может, они полагались и ему? Настала очередь поломать голову и над этим вопросом. Тот факт, что Менестор начал поставлять клиентов, не вызывал никаких сомнений, и поэтому должен был браться за исходный; самым уязвимым местом в предварительных соображениях Подмастерья было то, что Менестор воздерживался от требования дополнительных льгот за свои старания. Быть может, полностью равнодушный к этому, Менестор поневоле становился жертвой простодушия и образцом добродетели благодаря сосуществованию с Фенером в сознании Подмастерья?

Что мог Подмастерье противопоставить великодушию Менестора? Во-первых, непосред­ственно своему делу он служил честно. Во-вторых, то, что ставки были понижены вдвое по сравнению даже с не самыми высокими, существующими вокруг, уже можно было считать уступкой, мало чем отличающейся от самопожертвования. Ею пользовались и все те, кто получал "путевки" в дом Мохтериона от Менесто ра.

Если бы даже гипотетически Подмастерье должен был быть чувствительным к стараниям Менестора, не в меньшей, если не в большей мере были обязаны ему его сподвижники. Всего Подмастерье не знал, но на этот раз Менестора привез на своей машине Тортор. Оказалось, что они соседи, и, естественно, не могли обделить друг друга даже без вмешательства Мохтериона.

Но этого было не достаточно, чтобы успокоиться. Подмастерье махнул рукой, переломил в себе сопротивление предстоящему убытку и прибегнул к последнему, но верному средству. Он обратился к Менестору:

 Менестор, дорогой, ты прямо не щадишь себя в нелегком деле утверждения добра.

 О чем ты?

 О том, что ты вот Тортора привел, и он, если верить тебе, далеко не последний.

 Почему же не порадовать людей? От меня не убудет.

 Но за эти труды полагается благодарность.

 Пустяки. - Менестор задумался. - А все же, что ты предлагаешь?

 Своему другу я предложил одно спаривание с Аколазией за привод троих визитеров.

 От такого и я бы не отказался.

 Правда, это не слишком большое вознаграждение, но если каждый из приведенных тобой, узнав о нашем договоре, в свою очередь добавит столько же, то ты можешь оказаться счастливым обладателем бесплатного абонемента к Аколазии. Как тебе это нравится?

 Постой! А как они узнают об этом?

 О чем? - в силу неизбежности притворился Подмастерье.

 Как о чем?! О том, что они должны мне за мои старания. Многие из них просто не пой­мут о чем идет речь.

 Ты можешь просветить, и я могу поделиться опытом.

 Лучше не надо! Голова лопнет от объяснений. Да и вся соль пропадет, если я начну действовать ради выгоды.

 Ну не надо, так не надо, - поспешил успокоить Менестора Подмастерье, обрадованный больше, чем его собеседник.

VI

Тортор выполнил свою задачу за короткий срок, что было доступно только физически закаленному человеку. Менестор тоже не упустил возможность наилучшим для себя образом перераспределить свою жизненную энергию, так что с уходом получивших свое гостей у Мохтериона исчезли последние следы угрызений совести.

Он начал подумывать о том, чтобы сделать сегодняшний день запоминающимся и для этого перенести намечавшуюся на следующий день заключительную лекцию по сжатой истории и интерпретации древнегреческой философии. Сыграли свою роль и вполне понятная нетерпеливость, появившаяся перед самым концом курса, и малосодержательность, с его точки зрения, материала последней лекции. Но потом он передумал. Важнее было порасспросить Аколазию о сестре и о ее намерениях.

Подмастерье не торопился с вечерней сходкой. Было уже темно, когда он услышал шорох и какие-то неопределенные звуки за входной дверью. Обычно он не обращал на это внимания, ибо дети не только с улицы, на которой он жил, но и с близлежащих, иногда устраивали сборища на ступеньках, ведущих к его дому. Если они не очень шумели, он на улицу не выглядывал.

На этот раз шума не было, да и время было позднее, поэтому можно было предположить, что за дверью какой-то интеллигент, который в поисках звонка попусту тратит время и не скоро догадается постучать.

Подмастерье решил подождать. На какое-то время шорох прекратился, но затем непо­нятное шевеление возобновилось, и с чувством тревоги, смешанной с любопытством, он подошел к двери и, помедлив, открыл ее. Уже после этого сработал рефлекс, и он включил в прихожей свет.

Перед ним стояла Фекунда, которую он помнил, и еще кто-то, не видимый в темноте.

 К вам можно? - весело спросила Фекунда.

 Проходите, - не очень радушно пригласил Подмастерье.

Как только они зашли, Фекунда поспешила представить свою спутницу.

 Знакомтесь, моя мама - Маргарита Мартыновна.

 Очень приятно, - уже совсем с кислой миной ответил Мохтерион, с трудом удержав улыбку.

Фекунда и ее мать присели.

 Какими судьбами, Фекунда? - спросил Подмастерье.

 Проходили мимо. Я и подумала, дай-ка загляну к старому знакомому. Сегодня у нас хорошее настроение: у мамы день рождения. И завтра будет хорошее: завтра мой день рож­дения.

 Какое совпадение! - воскликнул Подмастерье.

 Что, и твой день рождения приходится на завтра?

 Нет. День рождения моей мамы в такой же последовательности с моим, как и у вас.

 Выпить у тебя найдется? - не стала терять время Фекунда.

 Да, да. Сейчас принесу. Но закуски нет никакой.

VII

Своим последним вопросом Фекунда оживила воспоминания хозяина дома. Он отчетливо вспомнил ее посещение более чем годичной давности. Тогда ее подобрал где-то на улице Клеострат, и, по его словам, она сама напросилась к его другу выпить чашечку кофе, вместо которого ее попотчевали небольшим концертом. Клеострат решил, что издержки на бутылку водки и вареную колбасу для нее окупятся скоро, и не ошибся. Фекунда по природе своей оказалась склонной к опережению событий. Так, она еще по дороге предупредила Клеострата, которого вскоре стала называть "мой Шушукел", по водом для чего послужило то, что он купив пирожные, съел все шу еще до прибытия в место назначения, что с молодыми людьми она имеет дело не иначе как запасясь двумя импортными или тремя отечественными презервативами и без всяких "поцелуев души".

Это условие сразу же расположило к ней Клеострата, а чуть позже и Мохтериона. Запомнилась она еще и тем, что, изъявив желание остаться на ночь с Мохтерионом и спровадив Клеострата, осушила за ночь полугодовые запасы алкоголя. Подобное ее пристрастие к крепким напиткам имело, конечно, не только отрицательные последствия, учитывая характер их отношений, но не считая чисто материальной стороны дела, Подмастерье неукоснительно придерживался правила, согласно которому женщины, подогревающие душу и тело горячительными напитками, не заслуживают снисхождения. Впрочем, он относился настороженно и к пьющим мужчинам.

К счастью, возвышенные мысли, грозящие покинуть даже верхнюю половину тела, были вовремя подавлены не менее законными притязаниями нижней половины, ни во что не ставившими умствования о трудностях жизни, и в итоге, если Подмастерье и не был окрылен неподдельным счастьем, то и серьезного повода печалиться у него не было, ибо каждый получил свое, а так бывало в его жизни реже, чем хотелось бы.

Мохтерион вспомнил также, что на следующий день Фекунда встала довольно рано, и он, провожая ее, тревожился, что не сможет поймать машину. А без машины она не смогла бы попасть домой или туда, куда собиралась, ибо у нее опухла нога и она прихрамывала. Он не помнил, чем закончилось ее провожание, но, по всей видимости, оно доставило хлопот меньше, чем ожидал, иначе он бы запомнил.

Наверно, Фекунде было вежливо предложено наведаться при случае, но больше она не появлялась.

Ей было около тридцати пяти, но выглядела она старше своего возраста.

VIII

Подмастерье, конечно, не пожалел двух полных и одной початой бутылок самого дешевого вина, оставленных кем-то из приходивших. Он откупорил одну из них и поспешил разлить вино в два разномастных хрустальных бокала, которые обычно доставались в исключительно торжественных случаях. Вино было паршивеньким, а отсутствие еды не располагало к его переоценке.

 А вы не будете с нами? — спросила Маргарита Мартыновна.

 Я не пью.

 Как? Совсем?

 Мама, не приставай к человеку, он пьет только шампанское. Давай выпьем за твое здоровье. С днем рождения! — сказала Фекунда и неторопливо выпила бокал до дна.

 Спасибо, доченька, — и Маргарита Мартыновна последовала примеру дочери.

 Хлеб у тебя есть? — спросила Фекунда.

Подмастерье и раньше подумал, что хорошо бы украсить стол хотя бы хлебом, но совер­шенно неуместная стеснительность вынудила его воздержаться.

 Есть, — ответил он и достал хлеб из буфета.

 Почему такой черствый? — поморщилась Фекунда.

 Я не покупаю свежий до тех пор, пока не доем старый, — честно ответил Мохтерион.

 Тебе что, зубов не жалко? — продолжала раздосадованная Фекунда.

 Фекунда, отстань от человека. Черствый хлеб — самый полезный для желудка.

Тем временем Фекунда наливала вино себе и матери. Подмастерье попытался нарезать хлеб на маленькие ломтики, но из этого ничего не получилось.

 Мама, ты видишь? — движением головы Фекунда указала на неудачу нехлебосольного хозяина.

 Он нас ждал? — спросила мама.

 Нет.

 А что нам предложил тот, кто нас звал к себе?

 Перфер мерзавец! — выкрикнула Фекунда.

 Мерзавец он или нет, а есть действительно хочется.

Мать с дочерью пропустили по второму стакану.

 Может, у тебя кое-что завалялось где-то? Плачу/ вдвое, — по понятной причине не сворачивала Фекунда с не очень удобной для Подмастерья темы.

Объяснения Подмастерья, что он не ест дома и не любит заготовлять еду впрок, не сде­лали бы голодных посетительниц сытыми. У Аколазии тоже вряд ли было что-нибудь съестное, но даже если бы и было, он ни за что не решился бы обратиться к ней. Если бы было не так поздно и магазины были открыты, он, пожалуй, сбегал бы туда. Но в такое время были закрыты даже рестораны, и он ничем не мог помочь Фекунде с матерью, впрочем не очень из-за этого сокрушаясь. Его не могли расстроить две взрослые женщины, вышедшие из дома голодными и голодными же нагрянувшие к нему.

Итак, в очередной раз ему следовало напрячь ум, чтобы дать более удовлетворительный ответ на обращение Фекунды. Выход был почти найден.

 Манная каша! — едва ли не торжественно объявил Мохтерион.

 Ты что, смеешься? — потеряла терпение Фекунда.

 Нет, а что?

 Мама, будешь манку хлебать? — обратилась она к сидящей напротив нее Маргарите Мартыновне.

 Дочь, ты же знаешь, что я манку не переношу после курорта.

 А я не прочь, — все же бодрилась Фекунда. — А масло есть?

 Подсолнечное.

 А сахар?

 Есть соль, - как мог держал оборону допрашиваемый.

 А чай ты с чем пьешь, тоже с солью? - Фекунде осталось лишь перейти в наступление.

 Нет, без соли, но часто и без сахара. Кстати, могу предложить натуральный индийский чай.

 Без сахара? Нет, спасибо.

 Чай очищает желудок, Фекунда, разве ты не знаешь? - заметила Маргарита Мар­тыновна .

 Что же очищать, когда в нем пусто! - с досадой махнула рукой Фекунда.

Пора было открывать вторую бутылку, и Подмастерье вызвался разлить остатки из пер­вой. Он не очень заботился о том, чтобы гостьи не заметили его уловку, но, к счастью, никаких возражений или замечаний не последовало.

IX

Легкое опьянение, видимо, смягчило раздражение посетительниц, и, примирившись с редкой нищетой, с помощью которой их нена меренно "отрезвлял" Подмастерье, они рис кнули отправить в рот по ломтику твердого как камень хлеба.

 Я, пожалуй, выпила бы чаю, - сказала Маргарита Мартыновна.

Подмастерье почувствовал к ней некоторое расположение, ибо, несмотря на свой довольно мрачный вид, она вела себя сравнительно достойно. Когда она изъявила желание выпить чай, Подмастерье полулежал на диване. Он немедля приподнялся и взял со стойки буфета оловянную кружку, но только поставил ее перед Маргаритой Мартыновной, чтобы налить заварку, как она с неподдельным удивлением заметила:

 Таких кружек и в тюрьмах давно уже нет! Откуда она у вас?

Подмастерье промолчал, ибо ему не было известно происхождение кружки, а кроме того, даже если бы он знал о том, из какой посуды едят в тюрьме, то все равно не отказался бы от знакомой с детства кружки. Но огорчать Маргариту Мартыновну он не хотел, даже не будучи очень рад ее присутствию в доме. Он почувствовал в ней, может, не родственную душу, но такого человека, в понимании которого и в сочувствии которому он не хотел бы уступать никому. С одного взгляда он забраковал граненый стакан как самый дешевый из известных ему. Нашелся стакан с ручкой, и назревавшая проблема была решена сравнительно легко.

Если бы не выручившая верность Маргариты Мартыновны чаю, надобность в открывании третьей бутылки еще более смутила бы оказавшегося в затруднительном положении хозяина. Пока Подмастерье готовил чай, Фекунда пересела на его место. Он подсел к ней. Она придвинулась, и вскоре положение можно было спасти лишь поглаживая ее коленки. Фекунда не церемонилась, и, казалось, присутствие матери делало ее еще более развязной.

 Ну как, у тебя силенок не поубавилось? - насмешливо, но в то же время осторожно спросила она Подмастерья.

 Да вроде бы нет, - ответил он, ни на что не надеясь.

 На целую ночь хватит? - продолжала Фекунда.

 Я привык расходовать силы днем, - ответил Подмастерье, явно не желая обнадежить Фекунду относительно ночевки под его крышей.

 А я хочу остаться тут на ночь и встретить с тобой мой день рождения.

 Извини, Фекунда, это невозможно.

 Почему ?

 Я остерегаюсь оставлять у себя на ночь женщин.

 А в чем, собственно, причина?

 У меня могут быть неприятности. Но еще больше я не хочу, чтобы они были у вас. Ведь вам уже пришлось столкнуться с ними сегодня.

 Ты о Перфере? Он свое получит! Верно, мама?

 Да ну его к черту! - отозвалась Маргарита Мартыновна.

 А что он натворил?

 Целую неделю упрашивал, чтобы мы отпраздновали свои дни рождения у него дома, и маму обещал свести с солидным кавалером, а когда пришли к нему сегодня, никакого кава­лера не было, да и угощения - тоже.

 Ну, наверняка, у него дома было больше еды, чем у меня.

 Ненамного! - резко ответила Фекунда.

 Ненамного! Вот именно! — повторила мать.

 И вы из-за этого рассорились? — с недоумением спросил Подмастерье.

 Из-за этого? И из-за этого тоже! Он захотел подмять мою маму под себя, вместе со мной, но у него ничего не получилось!

 Ровным счетом ничего! — закивала Маргарита Мартыновна.

 Но как ты могла довериться такому человеку?

 Он раньше не был таким уж плохим.

 Не могу поверить, — заметил Подмастерье. — Сама же, наверно, сводила его с мамой, а когда он слегка разнагличался, поддалась чувствам.

 Что ты несешь? Впрочем, это не важно. Мы отомстим ему за поруганную честь!

 Но он же, как я понял, не добился своего?

 Это не имеет значения. Месть будет жестокой. Мама, верно я говорю?

 Не теряй время, доченька. Прихвати с собой нож, — и Маргарита Мартыновна, взяв со стола короткий нож, служащий и без того слишком многим нуждам и поэтому особенно тупой и ценимый, с размаха вонзила его в стол.

X

"Этого еще не хватало! Моим ножом!", пронеслось в голове Подмастерья, и еще не сообразив, чем утешить огорченную маму, он вскочил с дивана и потянулся к ножу, но Маргарита Мартыновна опередила его и выдернула нож.

 Что вы задумали? — спросил Подмастерье.

 Мы зарежем его, — спокойно ответила пожилая женщина.

Фекунда снова заняла свое место у стола.

 Успокойтесь. Разве стоит из-за небольшой ссоры убивать человека?

 Он наш враг. Врагов нельзя щадить. Мы умоем руки в его крови!

 Фекунда, успокой маму! Что ты молчишь? — обратился Подмастерье к копающейся в сумочке дочери.

 Мама знает, что говорит, — с ледяной невозмутимостью сказала Фекунда.

 Фекунда, кинь нож в сумочку. Пригодится!

 У меня нет другого ножа! Оставьте мне мой нож!! И почему именно моим ножом вы должны резать вашего Перфера? — без всякой надежды простонал Подмастерье.

Мать с дочерью выпили еще по бокалу; Фекунда бросила нож в сумочку и достала оттуда зеркальце.

Наступило неприятное молчание.

Вдруг из соседней комнаты послышался стук в дверь. Это могла быть только Аколазия. Подмастерье приоткрыл дверь.

 Выйди на секунду, — сказала Аколазия.

В руках у нее был кусок копченой колбасы.

 А у вас на утро что-нибудь осталось? — спросил Мохтерион.

 Не беспокойся. — Видя, что Мохтерион медлит в нерешительности, она добавила. — Я хотела спросить, почему ты задерживаешься, и невольно подслушала ваш разговор.

 Сегодня нам не дадут пообщаться. Спасибо за колбасу. Она может спасти жизнь чело­веку. Спокойной ночи!

 Спокойной ночи.

Подмастерье хотел поцеловать Аколазию в щеку, но упустил момент и прикрыл за собой дверь.

Фекунда была уже на ногах и ожидала мать.

 Погодите. С голодухи вы не дойдете до вашего врага. А если и дойдете, он вас легко одолеет. Он-то ведь будет не с пустым желудком, — по возможности торжественнее сказал Подмастерье и выложил колбасу на стол.

 У нас нет времени, — машинально проговорила Фекунда.

 Что случилось, в конце-то концов? Фекунда, садись, пожалуйста.

 Фекунда! Колбаса! — возопила Маргарита Мартыновна. — Такую я на курорте не ела.

 Перферу до жратвы не было дела. Потому-то он лез, гаденыш, выпуская воздух через гнилые зубы: "Я курортниц особенно люблю, курортница ты моя свеженькая!" Ешь, мама, я не хочу, — заявила Фекунда.

 Хватит глупостей! — вступил в разговор Мохтерион, приободренный возрастающим воздействием на ситуацию куска колбасы, источающей одуряющий запах. - Садись и объ­ясни, пожалуйста, на каком курорте отдыхала твоя мама.

 Ты этого не поймешь, - примирительно сказала Фекунда и села. - Это круглогодичный курорт, и отдыхать там положено несколько лет подряд. Моей маме там очень понравилось, и она отсидела там двадцать лет.

 Значит, она всю жизнь отдыхала? - догадался наконец Подмастерье, раздосадованный своей непонятливостью.

 Не только, - сказала Фекунда, приступив к разжевыванию выделенного ей куска колбасы. - Она кое-чему и училась. Во всей зоне ее имя гремело как имя лучшей танцов­щицы. Отбывали старые отдыхающие, прибывали новые, но она так и оставалась первой. Так это было, мама?

 Да, да, - отвечала с удовольствием, вызванным то ли приятными воспоминаниями, то ли вкусовыми качествами дара Богов Маргарита Мартыновна.

Дело дошло до третьей бутылки вина, которой женщины распорядились без помощи хозяина.

 Что же нам мешает заняться самодеятельностью? - заметил Подмастерье. - Давайте я вам поиграю.

Оставив посетительниц в зале допивать вино, Подмастерье перешел в комнату и сел за пианино. В "жертву" была принесена ки но музыка из "Колдуньи", затем из "Сере нады солнечной долины".

Вскоре женщины вышли из залы и Фекунда проводила Маргариту Мартыновну, явно подобревшую от возможности потанцевать, в нужное место.

Фекунда сразу же вошла в комнату, придвинула стоящий у стола стул к пианино и села по правую руку от Мохтериона. Со своего места она могла наблюдать одновременно за игрой и видеть пространство между ними и дверью, которое должно было послужить танцевальной площадкой.

XI

Появление Маргариты Мартыновны было встречено резким переходом на греческую танцевальную мелодию. По мысли аккомпаниатора, разогретой вином исполнительнице следовало дать возможность выпустить пар в танцах.

 Фекунда, иди ко мне! Под эту музыку лучше танцевать вместе, - энергично позвала она дочь, ни на секунду не переставая двигаться.

 Мама, танцуй сама, я же не умею, - весело ответила Фекунда и осталась на своем месте, правда, развалившись на стуле так, что пианист чуть не окосел.

Тем временем Маргарита Мартыновна с полной отдачей предавалась, быть может, глав­ному своему увлечению, не очень, видимо, сожалея, что танцует без кавалера. Подмастерье не мог быть строгим судьей в оценке ее мастерства, но видя, с каким удовольствием она танцует, сам заразился весельем и не жалел сил, чтобы быть достойным партнером разошедшейся танцовщицы.

То, что еще сдерживалось умеренным темпом греческой мелодии, полностью выплеснулось под музыку из кинофильмов Чаплина. Стало ясно, что комната слишком тесна для выявления всех возможностей опытной танцовщицы. Решено было перенести праздничную часть дня рождения в залу, где гораздо большее по сравнению с комнатой пространство и слегка дребезжащий звук рояля усилили накал веселья.

Теперь мастерство Маргариты Мартыновны видно было аккомпаниатору лучше, и вре­менами он мог менять темп, в зависимости от сложности пируэтов. Синхронные усилия исполнителей так воодушевили Фекунду, снова занявшую свое место, на этот раз слева от Мохтериона, что в какой-то момент она перекинула ноги ему на колени, чем не только затруднила игру, но и лишила целые такты басов, ибо левая рука пианиста попала в весьма затруднительное положение, оказавшись перед выбором соприкосновения либо со слоновой костью клавиш, либо с бархатистой кожей Фекунды на чрезмерно соблазнительном участке тела.

Празднование дня рождения Маргариты Мартыновны, видимо, пройдя уже свою высшую точку, было несколько омрачено вступлением в действие обонятельной способности аккомпаниатора. Во время одного из полных оборотов танцовщицы, из под ее вздымающегося платья в нос Подмастерью ударило едкой волной мочи. Удар был настолько чувствительный, что музыка чуть было не прекратилась и спасти положение удалось, лишь задержав дыхание.

Через минуту, когда первое отвращение несколько ослабело, старания пианиста обрели новую силу. Как бы опасаясь, что его могут устыдить, он решил во что бы то ни стало играть получше. К бедрам Фекунды он уже как-то привык, и левая рука больше не соскальзывала с клавиатуры.

Еще через некоторое время он почувствовал, что Маргарита Мартыновна уже стала ему вроде близкого человека, для которого он сделал бы все от него зависящее. А ведь совсем недавно он почти не воспринимал ее с ее голодом и авантюрой, быть может выдуманной только для того, чтобы позабавить себя или немного забыться. То, что для подобного лучезарного поворота в его отношении к ней понадобился запах мочи, мало его тревожило, впрочем как и то, что он разошелся в оценке людей через мочу с древними римлянами, для которых человек стоил либо меньше своей мочи, либо больше нее, и только.

XII

Полная отдача искусству обернулась, как и следовало ожидать, скорым истощением сил, и, когда Подмастерье предложил всем передохнуть, Маргарита Мартыновна не стала отказываться.

Фекунда липла к нему с прежней настойчивостью. На время она и Подмастерье оставили без внимания Маргариту Мартыновну. Теперь и правая рука пианиста, ответственная за мелодическую линию, последовала за левой. На теле Фекунды было немало неизведанных и манящих местечек, освоению которых не предвиделось конца.

 Может, мы все же останемся у тебя на ночь? - снова завела неприятный разговор Фекунда.

 А как быть с мамой?

 Мужичка ты ей не подбросишь, а о чем еще беспокоиться?

 Вот благодарность детей! А меня ты уже себе приписала?

 Обойдусь и без тебя! Шел бы ты лучше к маме.

 Зачем ссориться?

 Вот именно, зачем? Тебе не хотелось бы заняться любовью втроем?

 Очень хотелось бы. Но ведь от Перфера вы ушли именно из-за этого.

 Перфер наглый. Ты - другое дело.

 Дочь, я хочу есть, - прервала молодых Маргарита Мартыновна. - Я не могу больше терпеть.

 Мама, потерпи. Что я могу?

 Ты виновата в том, что мы набрели на твоего гаденыша, этого Перфера, и остались го­лодные .

Внезапно у Подмастерья промелькнула мысль, несмотря на всю фантастичность, пока­завшаяся ему выполнимой.

 Подождите меня несколько минут. Я скоро вернусь.

Он быстро оделся в соседней комнате и выбежал из дома.

В полуста метрах от него жил его двоюродный брат, старше него лет на десять. Последние двадцать лет он настойчиво искал себе невесту и еще не потерял надежду обзавестись семьей. Из деревни, где он родился и жил до поступления в высшую школу, он привез в город неиссякаемую энергию и страсть к вину и к женщинам, а так как для того, чтобы чувствовать себя полноценным человеком среди соплеменников, ничего больше не требовалось, то даже и не в таких затруднительных положениях, в каком оказался Подмастерье, можно было рассчитывать на его помощь.

Несмотря на территориальную близость двоюродных братьев, их родственная связь отличалась удивительным нежеланием видеть и навещать друг друга, и объяснений этому было столь много, что Подмастерье однажды даже решил взяться за их систематизацию. Зато тем радостнее были их случайные встречи на улице, своей необязательностью сильнее напоминающие о их кровном родстве, переносить которое от этого становилось легче.

Раньше вместе со старшим двоюродным братом, Меналком, жил и младший, Акет, но он был женат вот уже скоро полгода и жил отдельно.

Свет в окнах родственника ободрил Мохтериона. Он сделал последний рывок и позвонил в квартиру, оповестив о своем прибытии еще окликнув брата по имени. В прихожей зажегся свет, упавший на стеклянную часть двери, и через секунду ему открыли.

 Привет, Меналк, — быстро произнес Мохтерион и вошел в квартиру. — Ты не один?

 У меня Акет.

Двоюродные братья вошли в комнату, где Мохтерион в качестве приветствия помахал рукой Акету.

 Я не надолго. У меня дома две бабенки. Требуется мужик. Можно сойтись с обеими. От тебя требуется что-нибудь, что можно было бы закинуть в желудок.

 Кто они?

 Сам толком не знаю. Мать и дочь.

 Надежные?

 С каких пор ты стал таким осторожным? Для меня все ненадежные, потому я и пользуюсь презервативами.

 Я на прошлой неделе откололся в последний раз. Ох, и надоела эта беготня по зна­харям. Каковы они из себя? — спросил Меналк, будто почувствовал, что можно набить себе цену.

 Дочь — что надо! Бабушку я беру на себя. Ну, думай! Большинство из тех, кого я видел рядом с тобой, не лучше.

 Бабушку ему, бабушку предложи, — вмешался в разговор Акет.

 Я должен посмотреть на товар, — произнес Меналк тоном, не терпящим никаких до­полнений и уточнений.

 Ну так одевайся и по йде м.

 Куда спешить?

 Я обещал им быстро вернуться.

 Никуда не денутся, — уверенно заявил Меналк.

 А обо мне ты, конечно, и не подумал, — иронически заметил Акет.

 Куда тебе по шлюхам шастать. У тебя дома красавица.

 Красавица-то она красавица, да вот мое счастье и два месяца не продлилось.

 Не преувеличивай!

 Посуди сам! Что себя щупать, что ее — один знаменатель.

 Ну, брат, это не ее вина, — авторитетно изрек Мохтерион.

 Ее или не ее, а сердце замирает, когда телок вижу на улице. Может, и мне с вами пойти?

 Посиди дома. Мы не кататься на лодке собрались. Все не поместимся, — заткнул брата Меналк.

Не успев как следует отдышаться, Мохтерион первым вышел из дома двоюродного брата, последовавшего за ним, не очень переживая за младшего, который еще успеет нагуляться.

XIII

По дороге они не произнесли ни слова. Подмастерье думал о том, как бы устроить смот­рины так, чтобы женщины не почувствовали себя в неловком положении. То, что они были подвыпившими и оказались в положении хуже большинства собак в городе, не могло полностью заглушить в них чувство принадлежности к роду человеческому. Почти смирившись с тем, что Меналк не упустит возможности продемонстрировать свою гордость и перед родным и перед двоюродным братом и откажется от предложения, Подмастерье взвешивал шансы на осуществление пришедшей ему в голову мысли просто попросить Меналка выручить его и поддержать женщин в их положении. Как-никак, они просили не о многом.

Мужчины вошли в галерею, где сидели Фекунда и Маргарита Мартыновна. При взгляде на них у Подмастерья возникло ощущение, что обе женщины ценят старания хозяина дома и готовы выдержать проверку. Ему показалось, что их лица стали добрее и весь их вид как бы гарантировал оценщику, что, как бы высоко он ни оценил их, у них найдется еще кое-что в придачу.

Правда, посмотрев на них глазами Меналка, Подмастерье встал перед фактом, что Маргарита Мартыновна действительно слишком побита молью и стара, да и Фекунда способна привлечь к себе далеко не всех подряд, но, в конце концов, и Меналк был безнадежным провинциалом и вряд ли на своем веку знался с женщинами, сильно отличающимися от Фекунды в лучшую сторону.

Противостояние не было слишком тягостным из-за своей кратковременности. Меналк даже не поздоровался. Фекунда, быстро спрятав зеркальце в свою сумку, разрядила обстановку,

приподнявшись со стула:

 Мама! Пора открывать второе отделение. Прошу всех в залу.

Меналк среагировал первым и направился к двери, но отставший от него Подмастерье, услышав щелканье задвижки, понял, что Меналк и не думает задерживаться в зале. Он настиг его уже на улице.

 Ты что, домой собрался? - спросил Подмастерье.

 Гони их в шею! Ты что, совсем сдурел, с кем ты водишься? Для чего тебе эта жаба? О старой карге я уж не говорю...

 Ладно, извини, что побеспокоил. Мне хотелось как лучше...

Меналк махнул рукой, ничего не ответил и быстрыми шагами пошел прочь от двоюрод­ного брата, которому ничего не оставалось, как вернуться в дом ни с чем.

XIV

Маргарита Мартыновна действительно приготовилась танцевать. Не мешкая, Подмастерье сел к роялю и повторил наиболее удавшийся, как ему казалось, номер из ставшего первым отделения. С заключительным аккордом она оказалась на полу, и трудно было понять, требовалось это внутренним развитием танца или же Маргариту Мартыновну покинули последние силы.

Между тем Фекунда не теряла времени даром. Видимо, пресытившись ролью зрителя, она захотела выступить со своим оригинальным номером. Она раскинулась на диване и задрала одну ногу, удерживая ее на весу. При этом платье ее тоже задралось чуть ли не до пупа.

Сперва он не собирался обращать внимания на новую мизансцену, но дальнейшее действие происходило по законам, мало считающимся с его волей. Он присел рядом с Фекундой, сразу же погрузив руку в податливую плоть, и вполголоса проговорил:

 Фекунда, неудобно!

 Я хочу попрыгать в последний раз перед моим днем рождения.

 Но ты же не можешь встретить его прыгаючи!

 Почему бы нет?

 Я немножко стесняюсь.

Фекунда звучно расхохоталась.

 Мама, ты слышишь, он стесняется лезть на меня!

Инициатива была уже полностью у Фекунды. Она обнажила срамное место и любовно поглаживала его на посрамление колеблющегося кобеля.

Маргарита Мартыновна встала со стула, куда взгромоздилась с паркета, пристально по­смотрела на дочь, скорчила гримасу и с полным безразличием ответила:

 Да ну тебя! Я лучше чаю попью.

Она вышла из залы, оставив молодых в желанном одиночестве.

 Только с презервативом, -скомандовала Фекунда.

 Само собой разумеется, - уже почти не понимая, что говорит, и пыхтя, избавлялся от мешающего сознания Мохтерион. Он навалился на Фекунду, оставшуюся в одежде и даже в туфлях.

Фекунда не проявила никакой склонности к предложенному ею же занятию, и для него осталось загадкой, что означали ее авансы. Когда Фекунда и Мохтерион надергались вволю, до полуночи оставалось еще много времени, но она была не расположена продолжать любовные трения и, таким образом, сняла с Мохтериона бремя открывания счета ее "резвостям" в новом для нее году, когда на ее личном календаре вступило в свои пра ва новое сочетание цифр.

Настроение у Мохтериона было скверное. Теперь ему казалось, что, даже отпустив мать с дочерью сытыми и радостными, ему не удастся избавиться от тягостных размышлений о своей беспомощности. Единственное, что еще как-то поддерживало его в эти минуты, были поиски подходящей тары для индийского чая: он хотел поздравить Маргариту Мартыновну, провожавшую свой день рождения голодной.

Нашлась небольшая банка с крышкой, и через минуту он уже протягивал ее, наполненную до краев чаем, Маргарите Мартыновне, которая показалась ему еще более постаревшей и сморщившейся за этот вечер.

Мать с дочерью собрались покинуть дом. Подмастерье вызвался их проводить.

В последнюю секунду Фекунда достала нож и положила его на стол. Для нового приступа

отчаяния требовались новые силы и новый день.

Втроем они вышли из дома. Разговор не клеился. Через несколько минут Фекунда спросила:

 Что это за здание?

 Это же Верховный суд, — ответил Подмастерье, живший в двух шагах от внушающего даже внешним своим видом почтение к себе здания.

Сразу же после этого раздался громкий выхлоп, в природе которого трудно было усом­ниться, хотя для того, чтобы осознать это, требовалось время. Маргарита Мартыновна стояла посреди проезжей части улицы, спиной к зданию и издавала нечленораздельные звуки, вполне образно и даже музыкально характеризующие ее отношение ко всему, что символизировалось правосудием.

 Вот вам, вот вам от меня, — наконец выкрикнула она и, слегка нагнувшись и выпятив зад, выразила свою волю, нарушив ночную тишину громоизвержением.

Она проделала это несколько раз в разных местах у железной ограды, пока наконец здание не осталось позади. Они молча шли по направлению к главному проспекту.

 Мама была не только лучшей танцовщицей в зоне, но и лучшей пердуньей, — сказала Фекунда.

 У меня нет никаких сомнений на этот счет. Здорово это у нее получается! — искренне ответил Подмастерье, осчастливленный тем, что ему не довелось упражняться во многих искусствах, созданных людьми для одухотворения своей природы.

Через несколько шагов он остановился и попрощался с женщинами. Это произошло рань­ше, чем он предполагал, ибо Фекунда прилипла к телефонному автомату и пыталась куда-то дозвониться. Маргарита Мартыновна присела рядом на каменное сиденье.

Подмастерье поспешил домой. Свет у Аколазии еще горел, но он не захотел заходить к ней. Физическая усталость помогала отстраняться от впечатлений дня, и последним чувством перед быстро завладевшим им сном была радость от наступления хорошо знакомого и ни с чем не сравнимого положения — одиночества, посягательство на которое кануло, к счастью, в прошлое.