Сачлы

Нанагыз не получала писем от Рухсары и пребывала в отчаянии. Вечерами, уложив малых детей, Нанагыз садилась у стола и часами не спускала заплаканных глаз с портрета Рухсары. И ей казалось, что дочь безмолвно жалуется на какие-то беды, случившиеся с нею. А трудно ли обидеть девушку, беззащитную, как выпавший из гнезда птенец? Мать бессчетное количество раз целовала портрет, как бы желая этим успокоить любимую дочку, надежду и опору семьи. Крупные слезы сбегали по морщинистым щекам Нанагыз. "Радость очей моих!" шептала она.

Мать тушила лампу, ложилась, но долго ворочалась с боку на бок, и сон бежал от нее, и в темноте летучим светящимся облаком перед нею возникала Рухсара, льющая слезы, обиженная, Поруганная.

Наконец под самое утро она засыпала, и учащенное дыхание ее мешалось в тесной комнатке с мерным посапыванием Ситары, Мехпары и самого меньшего Аслана.

Однажды Нанагыз приснился удивительный сон. Открылась бесшумно дверь, и умерший шесть лет назад муж ее Халил ступил в комнату, словно вернулся с промысла. От его брезентовой куртки несло удушливым запахом мазута. Утомленные глаза его ввалились.

- Раздевайся, - сказала Нанагыз и налила в рукомойник воду, принесла мыло и повесила на гвоздик чистое полотенце. Но Халил не сбросил куртку.

- Где Рухсара? - спросил он обеспокоенно.

Пока Нанагыз собиралась ответить, муж молча повернулся и ушел, но не в дверь, а как бы сквозь стену.

Нанагыз хотела бежать за ним, но столкнулась в дверях со смеющейся дочерью. "Ну, с твоими скучными наставлениями покончено, мама!" - дерзко воскликнула дочь, и Нанагыз онемела от ужаса: Рухсара отрезала свои шелковистые косы, а это были не просто косы, а символ целомудрия и скромности...

- Дочь моя! - прорыдала Нанагыз. - Ты же опозорила не только себя, но и престарелую мать свою, и род свой!..

А Рухсара заносчиво смеялась, и танцевала, и прищелкивала пальцами, и надменно сверкала очами, а когда Нанагыз вскочила с постели и простерла к ней трясущиеся худые руки, дочь словно превратилась в туманное облако и исчезла.

Сон был загадочный, странный и изрядно перепугал Нанагыз. "Наверно, с девочкой стряслась какая-нибудь беда!" - убивалась мать заливаясь слезами.

Над Каспием занималась тихая заря. Гасли одна за другой кротко мерцающие звезды, а в раскинувшемся по холмам городе ответно угасали уличные фонари. Ночная мгла медленно рассеивалась. Город постепенно просыпался. Зазвенели пронзительные трамвайные звонки, басовито загудели, завыли гудки промыслов, фабрик, заводов.

И для Нанагыз начался новый тяжелый трудовой день, - ведь она работала, не щадя сил и здоровья, от рассвета до самой полуночи, чтобы прокормить детей.

По морю скользили багровые пятна, и скоро весь Каспий запылал, словно бурнокипящий котел. А черные высокие нефтяные вышки Баилова, Сураханов, Балаханов стояли горделиво, будто дубы в осеннем, сбросившем листву лесу... Если ж оглянуться назад, к городу, то сразу бросятся в глаза многоэтажные строящиеся здания, похожие издали на величественные дворцы. Улицы уже полны прохожих, - все радостно возбуждены, все торопятся на работу...

А сердце одинокой матери тоскливо сжималось. Она и клумбы с алыми и ярко-синими цветами полила, и прибралась на кухне, и приготовила детишкам завтрак, а избавиться от гнетущей печали не смогла. Работа всегда приносила ей усталость и успокоение, а сейчас думы безутешной матери упорно возвращались к тревожному сну... Ведь вот уже больше года, как покойный муж не навещал ее во сне. Почему же нынче Халил пришел и спросил ее о Рухсаре и взгляд его был безнадежно мрачным?.. Страх овладел Нанагыз, она места себе не находила, металась по тесному дворику и ломала руки.

Наконец она решила посоветоваться с мудрым соседом, Гуламом-муаллимом. Учитель еще сладко спал на веранде, за белым пологом.

Нанагыз поздоровалась, разговорилась с его женой, приветливой Пери-баджи.

- Тяжко мне, сестрица, худо! От дочери никаких вестей: ни горьких, ни счастливых... Уж лучше бы написала открыто, если приключилась беда! Все не так страшно! Вот пришла к Гуламу-гардашу, может, он узнает что-либо о Рухсаре? Ай, Пери-баджи, ради создателя, растолкуй, что значит ее молчание? Ведь я потеряла покой, выплакала все глаза. А у меня на руках - сироты. Что ж предпринять теперь? Куда пойти?

Услышав женскую беседу, прерываемую всхлипыванием Нанагыз, хозяин спросил из-за занавески:

- Здравствуй, соседка! Да что там стряслось, баджи?

- Доброе утро, Гулам-гардаш! - И Нанагыз поспешила поделиться с ним горем. - Словно в воду канула моя ненаглядная девочка, Гулам-муаллим...

- Но ведь она и училась, ай, баджи, для того, чтобы поехать на работу в деревню, - заметил хозяин.

- Да разве я против этого? Пусть исполняет свой долг. Уж это как положено! Я ее благословила... Меня пугает, почему от нее нет писем. Может, вы, муаллим, знаете кого-нибудь из тех мест и спросите о Рухсаре? Здорова ли? Почему отреклась от старой матери?.. По правде сказать, сосед, моя Рухсара- сущий ребенок! Девочка, ну девочка!.. Только-только из материнских объятий ступила в жизнь!

Гулам-муаллим был знаком с Таиром Демировым и недавно встретил его в Баку. В разговоре Таир упомянул, что остановился в "Новой Европе", и пригласил к себе приятеля вечерком.

- Да ведь я встречал партийного секретаря того самого района, где служит Рухсара, - сказал учитель.

- Какого секретаря, да перейдут на меня твои недуги?! Где встречал? изумилась Нанагыз.

- Секретаря райкома партии. Таиром его зовут. Таир Демиров! - ответил Гулам.

- Значит, этот Таир самый старший в горах? Гулам-муаллим почесал затылок.

- Ну, если не самый старший, то один из начальников! - подумав, сказал он. - А может, и главный... Во всяком случае, о Рухсаре он осведомлен. Надо пойти в "Новую Европу".

- Куда? Куда? - не поняла Нанагыз.

- В гостиницу, где он остановился.

- А это... удобно? - заколебалась Нанагыз.

- Вполне удобно и благопристойно!

- Да как же она найдет эту "Европу"? - подала голос жена учителя.

Гулам-гардаш написал на клочке бумаги крупными буквами: "Новая Европа", "Таир Демиров".

- Вот покажешь в городе любому милиционеру или прохожему, они покажут, как попасть в гостиницу, - он протянул записку Нанагыз.

- Да сохранит аллах твоего единственного сына, ай, братец! - горячо поблагодарила Нанагыз.

Пока мать была у соседей, детишки встали, умылись и самостоятельно, некогда Нанагыз было опекать их, - накрыли стоявший в тени развесистого инжирового дерева выгоревший под палящими солнечными лучами столик старенькой, но белоснежной скатеркой, принесли в тарелках сыр, хлеб, обрызганные, с капельками воды, кисти винограда. Утром солнце не проникало сквозь густую листву, - было прохладно, привольно.

В это время во дворике появился седоусый почтальон с молодцеватой солдатской выправкой, показал письмо.

- От Рухсары! - взвизгнули Ситара и Мехпара и наперегонки бросились к почтальону.

- А мама где? - спросил старик, вручая им послание.

- Не знаем! Проснулись, а ее уже нету.

Вздохнув над сиротской долей, почтальон ушел, аккуратно прикрыв калитку.

Когда радостно возбужденная Нанагыз вернулась домой, то увидела, что девочки и так и сяк вертят конверт, рассматривают его со всех сторон, но вскрыть не решаются.

- Мама, мама, письмо!.. Письмо Нанагыз Алиевой!..

- Читайте, девочки, - попросила мать и поскорее села на скамейку в ожидании любых новостей - и хороших, и скверных.

Мехпара осторожно раскрыла конверт, а Ситара заглянула в конец письма, на подпись.

- Это от Ризвана-гардаша!

- Ну и слава богу, что от Ризвана, ну, читайте скорее! Читать вслух стала Ситара: она была старшеклассницей. "Здравствуй, тетя! Скоро приеду в отпуск. Я очень беспокоюсь. Писем от Вас за последние недели нет. Посылаю Вам по почте сто пятьдесят рублей. Сообщите мне о получении де нег. Я давно уже не имею писем от Рухсары. Не заболела л она? А может, адрес ее изменился? На всякий случай посылаю: Вам письмо для Рухсары, пожалуйста, перешлите! Напишите, где она работает, как себя чувствует?.."

- А вот и еще письмо, - сказала Мехпара, показав матери узенький конвертик. - Что-то в нем твердое. Карточка Ризвана, наверно! :

Нанагыз очень хотелось посмотреть фотографию Ризвана, - она относилась к нему с доверием и любовью. Но это своеволие обидело бы Рухсару, и мать скрепя сердце воздержалась, лишь потрогала письмо.

- Девочки, немедленно садитесь, пишите сестре письмо, - велела она.

Мехпара принесла чернильницу, бумагу, перо, Ситара с важным видом дело-то поручено какое ответственное! - приготовилась писать под диктовку Нанагыз.

"Как бы размолвка не случилась между Ризваном и Рухсарой", - с тревогой подумала Нанагыз и, откашлявшись, начала прерывающимся от волнения голосом:

- Пиши, доченька, так... "Ты каждую ночь мне снишься, любимая Рухсара! И то плачешь, то смеешься! Я вижу таинственные сны, беспокоюсь о тебе, не знаю, как ты живешь, как работаешь... Твою маленькую карточку я увеличила, поставила портрет на стол и не спускаю с него глаз! Как только соберу деньги, приеду к тебе, дочь моя дорогая!.."

Мать погладила по голове жмущегося к ней Аслана, подумала и добавила:

- Пиши... "Если б не малые дети, никогда бы, не пустила тебя одну в деревню!"

- Еще чего писать? - спросила деловым тоном Ситара, от усердия высунув кончик язычка.

- Пиши... "Мы все потеряли покой. Знай, что нам ничего не нужно, кроме маленькой весточки от тебя!"

Аслан приподнялся на цыпочки и, пыхтя, потребовал:

- Напиши: приезжай, Рухсара, скорее домой!

Высушив мелким, чисто просеянным песком написанные синими чернилами строки, Ситара уже хотела запечатать конверт, как вдруг мать остановила ее.

- Пиши... "А если тронешь косы свои, то я отрекаюсь от тебя и не считаю себя твоей матерью!"

Ситара начертала и это суровое предостережение.

Улица ослепила и оглушила Нанагыз блеском только что политого из змеевидных шлангов асфальта, гулом и звоном стремительно проносившихся трамваев, лязгом копыт лошадей, грохотом телег. Под высокими широковетвистыми деревьями гуляли красивые женщины в нарядных светлых платьях и развязные мужчины в цветных, с короткими рукавами рубашках; они беспечно шутили, смеялись, и не было им никакого дела до удрученной переживаниями матери. Остановившись у столба с часами, Нанагыз вынула из кармана бумажку с адресом Демирова, позвала стоявшего поблизости милиционера:

- Ай, сынок, да благословит тебя всевышний здоровьем, посмотри-ка, что тут написал Гулам-муаллим?

Милиционер внимательно прочитал записку и сказал, что надо ехать трамваем.

- Нет, нет, вагон меня еще куда-нибудь завезет, - испугалась Нанагыз, пешком пойду. Спокойнее! - Дело ваше, - пожал плечами милиционер. - Тогда спускайтесь к морю мимо памятника поэту Сабиру, там и спросите, где "Новая Европа". Поняли?

Нанагыз не совсем поняла такой ответ, но боязливо кивнула, подобрала рукою подол шуршащего платья и засеменила по круто бегущей к набережной улице.