Сачлы

Худощавый, изможденного вида счетовод Валиахад Джума-заде с удовольствием потер руки и плавно опустился на придвинутый к зашарпанному канцелярскому столу стул. Любовным прикосновением ладони он прытко завертел костяшками счетов, - их треск и стук казались ему сладчайшей музыкой... Наконец, убедившись, что счеты в полной исправности, хотя в этом вообще-то не приходилось сомневаться, он плотно зажал рукою кс-стяшки, остановил, а затем вынул из ящика стола ведомости;; сосредоточенно погрузился в работу. Валиахад любил порядок, аккуратность, тишину. Если он не успел накануне оформить какие-то ордера, кассовые документы, то мучился и успокаивался лишь тогда, когда в ведомости была выведена последняя цифра.

Валиахад был робкого нрава и пуще всего на свете опасался ревизии. Когда он устраивался на работу в то или иное учреждение, то всегда осведомлялся у начальника - давно ли была ревизия?.. Если на горизонте еще не маячил грозный образ государственного ревизора, то Валиахад честно и прилежно трудился, но едва начинали поговаривать, что вот-вот нагрянет комиссия, как он увольнялся по собственному желанию, сдавал в полном порядке все дела и спокойно отсыпался неделю дома. Украдкой он воздевал руки к небу и благодарил аллаха за благополучное исчезновение от ревизии. Совершив в укромном месте дестемаз омовение, он приступал к намазу, неуклюжий, точно верблюд, опускался на колени и отбивал земные поклоны, приговаривая: "Великий небесный покровитель, спаси меня от ревизии!.." Между прочим, членская книжка Общества безбожников с размашистой подписью Мешинова и исправив уплаченными взносами всегда, даже во время намаза, лежала в его кармане.

Всласть намолившись, Валиахад Джумазаде неспешными шагами обходил все без исключения районные учреждения и поступал на службу туда, где ревизия только что закончилась.

Невольно возникает предположение, что счетовод был хитрым, изворотливым жуликом, усиленно воровал государственное достояние, допускал в делах подчистки и приписки, составлял фальшивые документы.

Но самое-то удивительнее было то, что Валиахад за всю жизнь не злоупотребил ни единой копейкой, не присвоил ломаного гроша. С детских лет в его ушах звучало отцовское поучение: "Береженого бог бережет", "Скромная твоя долюшка, да не знает боли головушка". И, помня этот наистрожайший завет ныне покойного родителя, счетовод ограничивался установленным ему окладом. Семью он оставил в деревне, - там жизнь дешевле...

В райздравотдел Валиахад попал лишь после того, как получил от доктора Баладжаева заверение, что ревизоры сюда никогда не заглядывают.

- Очень спокойное место, ами-оглу, - заверил его Балад-жаев.

- Почему? А?

- К нам особое доверие.

- С чьей стороны?

- Со стороны самого товарища Субханвердизаде!. И действительно, Валиахад трудился в здравотделе без всяких неприятностей и недоразумений, наслаждаясь тишиною... Правда, в минувшем тридцатом году он пережил немалые страхи из-за выселения кулаков. Конечно, к кулацкому сословию он не имел никакого касательства, но уж таков был человек - страшился малейшего шороха, боялся, что ему вот-вот скажут: "Здесь дымно, встань и выйди-ка в сени!"

Однако никто не тронул счетовода, и он опять погрузился в скучное успокоение, старался вовсю, следил, чтобы денежные Документы были оформлены в надлежащем виде, придирчиво изучал каждый отчет о расходовании казенных денег, а затем тщательно подшивал их к делу.

И все-таки ангел смерти Азраил с обнаженным мечом вступил в контору в образе Худакерема Мешинова.

- Старый волк! - гневно вскричал Мешинов, вплотную подойдя к счетоводу. Дали б мне волю, так я в тридцатом году разделался бы с тобою, кулацким агентом!

У Худакерема была неистребимая привычка орать, бушевать, изгонять на людей страх. В назначении его председателем ревизионной комиссии он усмотрел особое доверие к нему Субханвердизаде и решил поразить весь район бдительностью и принципиальностью.

Счетовод вздрогнул, еще не понимая, что же произошло.

Приоткрыв дверь, Худакерем поманил ревизора Сарварова и распорядился отрывистым тоном:

- Приступайте к выполнению своих обязанностей, товарищ! Хоть и с опозданием, а мы накрыли этого зловредного типчика. Теперь он уже не вырвется из наших рук!

Сарваров вошел в комнату бочком, не сводя глаз с крикуна Худакерема, и представился:

- Ревизия!

- Добро пожаловать, братцы! - вырвалось у потрясенного неожиданностью Валнахада.

- К добру или не к добру, это мы еще посмотрим, - угрожающе заметил Мешинов, поддергивая высокие голенища своих сапог. - Мы прибыли произвести ревизию... со всеми вытекающими последствиями!

Бедняга Валиахад сразу пожелтел, и круглое лицо его превратилось в надтреснутую айву. Да, Азраил уже занес обоюдоострый меч над его склоненной шеей!.. В угнетенном состоянии духа он сложил грудой на столе ведомости, папки с подшитыми ордерами, приходными и расходными квитанциями и прочими документами. Затем он открыл стоявший неподалеку шкаф, плотно набитый папками с делами.

"Ревизия!.." - зудело и звенело в его ушах, словно туда заползла уховертка.

Собственно, Худакерем еще не подозревал счетовода в различных махинациях, не имел оснований считать его кулаком или подкулачником, а попросту не мог расстаться с привычной ему и приятной его гордыне воинственностью. Вот почему и сейчас, заглянув в шкаф, он загремел:

- Посмотри, этот матерый кулацкий волк превратил советские деньги в груду ненужных бумажонок!.. Испепелил народную казну!

"И в береженое око вонзается колючка", - вспомнил счетовод пословицу и, заикаясь, объяснил:

- Весь архив был в ужасном состоянии, в подвале валялся, в старых разбитых ящиках!.. Не ведая сна и отдыха, я привел документацию в порядок по годам, подшил по номерам, как и положено.!

"Молодец!" - подумал Сарваров и, отведя грозного Худакерема в сторону, прошептал:

- Клянусь аллахом, страх одолел этого несчастного от твоего крика! Пока не вмешивайся, а я уломаю этого червяка, как надо. Иначе вся ревизия, все наши труды и старания окажутся ни к чему. "И собаку упустим, и веревку потеряем!.."

Мешинов глубоко засунул руки в карманы кожана и, возмущенно посапывая, отошел, дабы наблюдать за ходом ревизии, - так полководец с холма следит за течением победоносной битвы.

- Значит, вы собрали здесь и рассортировали документы за прошлые годы? спросил Сарваров.

- За прошлые годы, - кивнул счетовод. - Что нашел, то и подшил: Как мне понять, что тут творилось до меня?

- Может быть, наиважнейшие документы затерялись?

- Может, и затерялись. Мне-то что!.. Отвечаю лишь за себя. Кроме того, доктор Баладжаев меня заверил...

Но тут глаза Худакерема блеснули до того зловеще, что счетовод прикусил язык, смекнув, что проговорился.

- Советские законы писаны и для докторов, и для счетоводов, - веско заметил Мешинов и приосанился, словно вымолвил какую-то неслыханную мудрость.

- Так я и сохранил архив, чтобы было видно, как здесь соблюдались советские законы, - сказал Валиахад.

- Давай сюда документацию за последние два года, - приказал Сарваров.

Он еще не понимал, для чего назначена ревизия, почему комиссию возглавляет горластый Худакерем, и решил держаться осторожно.

- Вот это дела тридцатого года, это - тридцать первого, это - первой половины текущего тридцать второго, - объяснял он, громоздя на столе папки высокой горою.

Сарваров запер шкаф, продел бечевку в привинченные к дверцам кольца и, залив кончики сургучом, пришлепнул их.

Заглянув в бумаги, Сарваров написал на клочке газеты:

- Четыре тысячи семьсот сорок восемь листов... Так?

- Именно так, я не раз пересчитывал и нумеровал.

В этот момент в компакту торопливо вошел завхоз больницы Али-Иса. Он с утра почуял, что началась ревизия, и решил, что выгоднее явиться самому, чем дожидаться вызова.

- Привет, привет, привет! Добро пожаловать! - раскланялся он и прохаживавшемуся с независимым видом из угла в угол Мешинову, и долговязому ревизору, и на всякий случай Валиахаду..

На него не обратили внимания.

- Мы забираем все эти материалы с собою, - сказал Худакерем, - чтобы рассмотреть их основательно. До копеечки!.. Дотянувшись до Сарварова, завхоз шепнул ему на ухо:

- Уносить документы из учреждения не положено!

- Таково личное распоряжение товарища Субханвердизаде, - пожал плечами ревизор. - Он намерен сам заняться ревизией!

- Конечно, перед лицом такого человека моя шея превращается в волос, любезно улыбнулся Али-Иса. - Я же не возражал, а спрашивал.

"Значит, доктору Баладжаеву пришел каюк? - спросил он себя. - Кончилась его песенка!.."

Но Худакерему не понравилось, что ревизор сослался на приказ председателя исполкома. Ему казалось, что достаточно слова его самого, Мешинова. И не для чего непомерно возвеличивать Субханвердизаде!.. Сейчас речь идет о законности.

- Больше всего на свете я люблю правду, прямоту! - сказал он завхозу и всем присутствующим. - Видимо, потому, что мать родила меня на прямой ровной крыше... Ну ка, выкладывай документы.

- Документы в больнице в наистрожайшем порядке, я закупал больным мясо, цыплят, молоко, мацони, масло, картофель, - зачастил Али-Иса. Незамедлительно принесу!

Сарваров тем временем пересчитал денежные квитанции, спрятал их в портфель и выдал Валиахаду расписку на восемнадцать тысяч рублей.

- Вы бы, товарищ Худакерем, нашли управу на бухгалтера Мирзу, - закинул удочку Али-Иса. - Я ведь свою зарплату на продукты больным истратил!.. Эти больные невероятно прожорливые, готовы проглотить не только восемнадцать тысяч, но и меня живьем. А бухгалтер Мирза требует на каждый килограмм официального счета.

- Ты хочешь сказать, что Мирза сознательно ухудшает питание больницы? Ноздри Худакерема раздулись.

- Так получается, - увильнул от точного ответа Али-Иса. - Видимо, он не понимает, что я работаю в больнице исключительно из милосердия... Привезли больного - я его принимаю, снабжаю, кормлю. Умер злодей, сын злодея, - я с плачем провожаю его на кладбище. Баллах, мне бы лучше за кусок черствого хлеба дворничать у такого справедливого, прямого, как меч, человека... - Он выразительно посмотрел на Мешинова.

Ревизор Сарваров, убедившись, что разговор грозит затянуться бесконечно, нетерпеливо обратился к Валиахаду:

- Не найдется ли мешка, куда сложить эти бумаги?

- Найдем, найдем! - в один голос воскликнули счетовод и завхоз.

После ареста Абиша жена его, милая, скромная Карабирчек, целыми днями сидела дома, баюкала малютку сына, печально напевала ему колыбельную, а слезы непереставаемо струились по ее побледневшим щекам.

Тесная помрачневшая комната казалась ей теперь темницей. Вдоль стены стояла железная кровать, - ее купил Абиш. К ней была придвинута люлька, - и ее купил муж. Даже пару оцинкованных ведер из кооператива принес сам Абиш. И пузатый медный самовар он тоже приобрел по случаю и так трогательно заверял жену:

- Погоди, голубка, со следующей получки я куплю серебристый нарядный самовар, а через месяц - стенное зеркало, а к зиме - красивый коврик.

А сейчас Карабирчек поняла, что может быть счастливой и с медным самоваром, и без коврика над кроватью...

Жалея ее, Абиш ночами брал на руки расплакавшегося сына

и укачивал, баюкал, бесшумно расхаживая в одних шерстяных носках по комнатке, тихо напевая песенку.

- Спи, спи, малыш! - ласково шептал Абиш, и светлая улыбка озаряла его утомленное лицо.

В голове у Карабирчек не укладывалось, что муж, ненаглядный, горячо любимый, изменил советской власти, пытался взломать несгораемую кассу в кабинете председателя.

Нужно все-таки что-то предпринять, нельзя же сидеть безвылазно дома и ждать чуда! И, убаюкав младенца, опустив его в колыбель, Карабирчек накинула на голову черный келагай... Губки спящего ребенка были недовольно поджаты, словно он жаловался, что у матери исчезло молоко и она кормила его теперь жиденькой кашицей на воде... Глубоко вздыхая, Карабирчек прикрыла келагаем подбородок и рот и вышла, попросив соседку присмотреть за малюткой...

На деревянной крутой лестнице она вплотную столкнулась с Гашемом Субханвердизаде. На нем была серая шинель, фуражка нахлобучена на холодные, как льдинки, глаза.

- Я спутница жизни Абиша, - сказала с замиранием сердца Карабирчек: в разговоре с посторонними не принято именовать себя женою. Ей показалось необходимым пояснить: - Вашего бывшего секретаря Абиша!..

Гашем давно поджидал, что к нему придет с униженными мольбами та ладная, крепкая, румяная и свеженькая женщина, на какую он заглядывался еще в прошлом месяце. Сейчас он разочарованно передернул плечами: перед ним стояла поблекшая, с ввалившимися шершавыми щеками, с покрасневшими от бесконечных слез очами Карабирчек.

"Не стоит возиться", - безжалостно подумал Субханвердизаде и спросил металлически звякнувшим голосом:

- Так что же вам угодно?

- Я пришла узнать, в чем же вина Абиша? - боязливо глядя на него, сказала Карабирчек.

Субханвердизаде не выспался, настроение у него было прескверное.

- Спроси у прокурора, ему положено охранять советские законы! - И без того кислое выражение лица Субханвердизаде сменилось гримасой злости.

- Разве есть такие законы, чтобы бросать в тюрьму невинного?

- А разве есть законы, разрешающие взламывать стальную кассу?

- Да он же больной, у него голова не в порядке, ночами, Баллах, сам с собою разговаривал! Он места себе не находил последнее время, страшился чего-то...

- Страшился кары за свои злодения, ай, женщина! - раздраженно крикнул Гашем. - Он же "элемент", сын "элемента", вы, может быть, об этом и не подозревали, но нам-то все известно досконально!.. Пустите, мне нужно идти на работу. И вообще эти разговоры излишни. Несомненно одно, сын злодея, кяфир Абиш ниспроверг в бездну, в неизбывную беду и тебя, и ребенка. Теперь слово принадлежит закону.

И, жалея, что на крыльце в саду его дома не было в этот момент слушателей, грубо оттолкнул болезненно застонавшую Карабирчек и с деловым видом направился в исполком.