Сачлы

После долгого утомительного странствования по извилистой горной дороге, которую вернее было бы назвать ухабистой тропою, запыленный, обшарпанный автобус, несколько раз подряд чихнув мотором, остановился на площади маленького районного городка.

Дверца распахнулась, и пассажиры, кто с узлами, кто с чемоданами в руках, высыпали наружу.

Высокая, стройная голубоглазая девушка с двумя длинными шелковистыми косами вышла последней и в растерянности опустила новенький, блещущий лаком чемодан на камни.

Трое мужчин, направлявшихся привычной дорожкой в чайхану, с изумлением переглянулись, увидев приезжую, и, не сговариваясь, как по команде, быстрыми шагами пошли к автобусу.

Девушка покинула их настороженным взглядом и, заторопившись, спросила шофёра:

- Где здесь здравотдел?

Тот и рта не успел открыть, как друзья в один голос воскликнули:

- Здравотдел?!

И незнакомка в смущении потупилась - до того восторженно пялили на неё глаза парни.

Худакерем Мешинов толкнул локтем в бок телефониста Аскера, наклонился и шепнул ему на ухо:

- Сачлы!(длиннокосая) - И добавил: - Как хороша!

Вскинув крылатые ресницы, Аскер тоже залюбовался красавицей:

- Клянусь твоей жизнью, она запала мне в сердце!

И, не дождавшись согласия, подхватил чемодан, шагнул:

- Пойдём, пойдём, баджи! (Сестрица, сестра)

Приезжая окончательно растерялась.

- Нет, нет, ради бога, не нужно! Чемодан такой тяжёлый! Лучше позовите, пожалуйста, амбала. (Носильщик, грузчик)

Аскер самонадеянно усмехнулся, заглянул ей в глаза:

- Тяжёлый? Пушинка! Да я и вас в придачу унесу.

Волей-неволей девушке пришлось пойти за ним. Ступала она по угловатыми камням мостовой как-то неуверенно, чересчур осторожно.

Мешинов разочарованно щелкнув языком, обернулся к стоявшему неподалёку Алияру:

- Пожалуй, дорогой товарищ следователь, этот услужливый телефонист может надеяться на успех!

Раздраженно прикусив мундштук папироски, Алияр презрительно процедил:

- Ещё чего! Где уж ему! Такая красотка и бровью не поведёт на захудалого телефониста!

Председатель райисполкома Гашем Субханвердизаде, стоя у письменного стола, рассеянно перелистывал только что принесенные секретарём бумаги:

- Завтра, завтра,- сказал он, хмурясь.

Секретарь замялся.

- Но, товарищ председатель, эти дела у нас уже давно валяются!

Тусклые, как бы выцветшие глаза его смотрели жалобно, умоляюще; он и перечить начальнику опасался, и на разбросанные по столу бумаги посматривал с сожалением.

- Я что сказал?! Завтра!- И Субханвердизаде пренебрежительно отмахнулся от секретаря, показал пальцем на дверь.

Тот, горестно вздыхая, собрал папки, ворох заявлений, просьб, циркуляров и на цыпочках удалился.

Плотно сплетя руки на груди, Субханвердизаде прошелся по просторному кабинету. Когда на глаза ему попадал яркий свет лампы, висевшей под крашенным зелёной краской потолком, Гашем болезненно щурился. Затем он подошел к массивному металлическому сейфу, стоявшему в углу, вынул связку забренчавших ключей; замок щелкнул, дверца со скрипом открылась. Из верхнего отделения я Субханвердизаде достал две разбухшие папки, привычно взвесил их на руке.

- Тоже мне, типчик!.. Сын контрреволюционного элемента! И сам подозрительный элемент!.. Как жизнь дива (Див - сказочное чудовище) заключена в синей склянке, так и твоё благополучие припрятано в этих папках. Ты - мой! Со всеми потрохами в моих руках!

И, весьма довольный собою, тихонько присвистнул.

Бережно уложив папки обратно в сейф, Субханвердизаде захлопнул дверцу. Звякнул замок. Дернув ручку и убедившись, что все в порядке, он также аккуратно спрятал ключи и, насвистывая, взял телефонную трубку:

- Столовая! Порцию кебаба! Да, на кватриру!

Говорил он твёрдо, внушительно, с басовыми раскатами...

Надев серую шинель, нахлобучив на голову коверкотовую фуражку, председатель вышел из кабинета.

Дойти до дома было ему минутным делом - пересек улицу, толкнул калитку. Вода, невидимая в темноте, журчала, струясь по узкому арыку. Пахло влажной землею с только что политых грядок. Покинув рассеяным взглядом огород и садик, Субханвердизаде негромко позвал:

- Кеса! Кеса! (Безбородый)

Никто не отозвался. Дом стоял одинокий, молчаливый. Подав плечами, председатель вошёл через террасу в комнату, разделся - швырнул шинель на диван, полистал стоя книги, разбросанные по письменному столу.

Вскоре осторожно постучали в дверь.

В комнату, почтительно согнувшись, вошёл председатель райпотребсоюза Бесират Немайматуллаев. Улыбался он по обычному сладенько, показывая крупные прокуренные зубы.

- Товарищ Гашем, разрешите ей войти?

- Кому? - Субханвердизаде неизвестно для чего сделал вид, что не понял Нейматуллаева.

- Ей, Матан, товарищ Гашем. Нашей официантке.

- А-а-а... Прошу пожаловать, Матан-ханум.

Матан была статной, пышнотелой, с густыми вьющимися каштановыми волосами; круглый, прикрытый салфеткой поднос она прочно держала сильными руками.

При её появлении на лице Субханвердизаде появилось суровое выражение.

Официантке было разрешено лишь донести поднос до обеденного стола в соседней комнате - расставлял судки, кастрюли со всевозможными яствами сам Нейматуллаев. Улыбка, полная преданости, так и порхала по его лицу. Две бутылки коньяку, вытащенные им из брючных карманов, были торжественно поставлены в самом центре стола.

- Не будет ли ещё каких-либо приказаний? Я пошлю Матан, мигом слетает!

Субханвердизаде продолжал хмуриться.

- Это ты о чем, Бесират?

- Все, что только пожелает Гашем-гага (брат, братец), будет принесено незамедлительно!- и Нейматуллаев поклонился.

- А-а-а... Нет, спасибо. Сколько с меня? - председатель зашарил по карманам.

- Помилуйте! - Бесират в смущении развёл руками.- Валлах (клянусь Аллахом), да мы в вечном долгу перед таким эмиром! (В данном случае высокопоставленный человек) - Он подобрастнл осколбился.

- Ладно, ладно, в таком случае завтра расчитаюсь.

Нейматуллаев сделал знак девушке, и оба они поспешно удалились, непрерывно обарачиваясь и отвешивая поклоны.

Высокие окна были изнутри закрыты ставнями. Сгустившееся в просторном доме молчание душило Субханвердизаде. Даже маятник стенных часов застыл в неподвижности. Тусклый свет лампы бросал слабые отблески на зеленоватые обои. Сегодня все раздражало Гашема. Заметив серый слой пыли на спинках стульев, он глубоко вздохнул, одну за другой расстегнул пуговицы гимнастерки, снял кожаный широкий пояс.

Даже аромат свежего сочного шашлыка, ударивший в нос, едва он приподнял крышку, не утешил его, как в былые вечера. Обмакнув кусочек дымящегося мяса в наршараб (соус к шашлыку), он положил его в рот, пососал, пожевал... Тоска не проходила - сердце будто в тиски зажало.

Из старенького потертого шкафа достал две рюмки, наполнил их коньяком - янтарная капелька скатилась по стеклу, упала на скатерть.

- За твоё здоровье, детка Сачлы! - сказал Субханвердизаде, сдвигая рюмки, чокаясь и ему показалось, что длиннокосая голубоглазая девушкв , от смущения не зная, куда глаза девать, приняла рюмку, пригубила. От стыда она опустила голову, а взволнованный Субханвердизаде продолжал растроганно:

- Я так счастлив, что ты здесь, со мною.

И опрокинул рюмку: тотчас горячая волна залила грудь, затуманила глаза.

Но предназначенная девушке рюмка со светло-желтым хмельным напитком оставалась нетронутой.

"Как бы вызвать её сейчас сюда?" - подумал Субханвердизаде и бросил нетерпеливый взгляд на телефонную трубку, но не поднялся, а трясущейся рукою наклонил бутылку над своей рюмкой.

Он опорожнял рюмку за рюмкой, с жадностью разрывал мелкими выщербленными зубами куски шашлыка и бормотал со всё возрастающей страстью:

- Смотри, Сачлы-джан, обижусь, крепко обижусь, если не выпьешь за нашу...дружбу, за любовь!

Обычно на людях Субханвердизаде вел себя осторожно, и не только случайные знакомые, но даже закадычные приятели единодушно клялись, что председатель райисполкома трезвенник. Свой авторитет он оберегал, как зеницу ока, и в гостях и на различных заседаниях не рисковал выступать с пространными речами, а отмалчивался. Если ж приходилось вставить словечко в беседу, то говорил он не спеша, рассудительно, степенно. К выступлениям на многолюдных собраниях Гашема готовился заранее, заучивал речь наизусть, и зачастую ему удавалось сорвать шумные рукоплескания.

В таких случаях редактор районной газеты, вдохновенно покачивая лохматой головою, шептал:

- Золотые словеса! Перлы и алмазы! Это выступление войдёт в историю не только района, но и всей республики!

И записывал речь слово в слово, а через день появлялась на видном месте в очередном номере.

Напивался Субханвердизаде дома, в полнейшем одиночестве, закрыв двери, задвинув засовы. И сегодня он был пьян: перед глазами плясали багровые круги, в висках постреливало... Лишь опорожнив вторую бутылку, он, размякнуа, откинулся на спинку стула и тут-то заметил, сто уготованная Сачлы рюмка с коньяком как стояла, так и стоит полной, да ещё злорадно подитгивает ему хрустальным глазком.

- Эх, Сачлы-ханум! В честь же твоего приезда в наш маленький городок! - с укоризной сказал Гашем, еле ворочая языком. - Добро пожаловать в наше захолустье, покоящееся в объятиях гор!..

Пошатываясь, он добрался до шкафа, поставил налитую для Сачлы рюмку га верхнюю полку.

- Нет, нет, очаровательная, богоподобная ханум, это тебе, тебе, единственная,- лепетал Гашем, сладенько хихикая.- Если Аллах сохранит меня, то ты войдешь в мой дом и своей белоснежной ручкой поднимешь эту рюмку!

Собравшись с силами он дошёл, цепляясь то за стулья, то за стены, до двери, отомкнул её, очнулся га террасе.

Была глухая ночь, огни в низеньких домиках погасли, опустели улицы, лишь короткие свистки сторожей сверлили тишину, да изредка лаяли собаки.

В горах что-то потрескивало, гудело - может, обрушилась в ущелье лавина, а может, крепчал скатившийся с вершины ветер. Сырая земля в саду пахла одуряюще, щекотала ноздри. Вершины тёмных деревьев раскачивались, шумели монотонно, навевали дремоту. Где-то на крыше гремел полуоторванный лист железа.

"Захворать что ли? - подумал Гашем. - Захворать и вызвать её сюда!.. Обязана прийти. По долгу службы".

Порыв холодного ветра зеледенил его губы, толчками бьющееся сердце.