Молочный улун
Я к ней заходил три раза в неделю, она была хороша. Светлые стены были украшены её рисунками. Мы просто пили чай и просто говорили. Говорили долго, она быстро, чуть жуя неудобные согласные, я чётче и медленней, это помогало её успокоить. Мне нравилось прямо смотреть в горящие глаза и не соглашаться с её словами и мыслями, в такие моменты глаза становились ещё ярче и желтее, похожими на светляков.
Мнения у нас часто не сходились и потому бывало, что я оставался до утра. Мы просто пили чай, просто говорили. Говорили обо всём и говорили просто. О простом просто, о сложном просто и это казалось сложнее. Особенно мне, которому всегда нужно всё усложнять и особенно ей, которой трудно облекать чувство в слово. Но мы привыкли говорить о трудностях, так что проблемой это не казалось. Как и не казалось проблемой то, что что ночью нужно спать, а не обсуждать звезды и их отсутствие на городском ночном небосводе.
Мы стояли на балконе. Я понял, что брошу курить. Ночь была такая красивая, она была такая красивая, разукрашенные оконные стекла были такими красивыми, что я просто был счастлив, что все идет, как идет. Было все так естественно. Естественно, что я после работы зашел в цветочный. Естественно, что купил розы. Естественно, что пошёл к ней. Естественно, что я знал код от домофона. Естественно, что я постучал. Естественно, то что она мне открыла. Естественно, что она была в милом домашнем платье. Естественно, что она поставила розы в вазу с чаем. Естественно, что я в мельчайших подробностях рассказал про свой день, а она слушала. Естественно, что я спросил про здоровье её бабушки. Естественно, что она пыталась показать то как она смотрит на вещи сквозь свою призму понимания бытия. Естественно, что во многом мне чуждое видение повлекло за собой цепочку сравней и противопоставлений с собой. Естественно, что в полночь мы вышли на балкон. Естественно, что она рассказала, как однажды на даче в двенадцать лет выбежала ночью, в дождь, на качели. Слушала музыку и до рассвета смотрела на большую медведицу. Естественно, но я рассказал чуть о созвездиях, лунных океанах и материках, в ответ на её причитания о невидимости звезд. Естественно, что она зажгла благовония и мы до трех часов будем говорить о дзен-будизме и о моих путешествиях по Таиланду. Естественно, что встанет солнце. Естественно, что я она подарит мне письмо с ее рисунком и я пойду домой. Естесвенно, что портфель будет не такой тяжёлый, а дорога до дома ближе.
Но пока я просто решил, что брошу курить.
Наши отцы курили с дества, она не выносила табака, но любила дым, как помять, как веру в лучшее, поэтому и жгла ароматные палочки и стояла здесь, я наверное тоже. Благовоние было очень интересным решением.
Она принесла молочный улун, вееры, что расписывала в китайском стиле, и шёлковое кимоно, чтобы занять руки вышивкой. Я же достал флейту. Старую, но ту что я люблю более других.
Музыка то, что помогало ей учиться облекать эмоции в слова. Её сосредоточенный вид, то что помогало мне быть внимательней.
Каждая наша встреча была необычной, разной, но неизменно антуражной и живой.
Такой же как и первая. Я вспомнил её в тот момент, когда она рассказывала про особенности архитектуры буддийских храмов разных азиатских государств. Я в момент пытался что-то импровезировать и вдруг вижу тот день, ее красное пальто, классический костюм и берет, держит в руках розы, меня с флейтой в переходе. Музыка точно не представилась, но я помню что-то веселое, попсовое. Она тогда сказала, что я прекрасен. Я уходил она предложила угостить в ближайшем кафе. Пирожные, молочный улун и слова, одно за одним, одно за одним и ещё. И вот ночная улица, губы сырном креме, ее смех, мой тенер, когда мы поём на французском. Я впервые у неё дома. Витражи, картины, рукописи, расписанные шторы, балдахин над кроватью, резная мебель, самодельный ковёр. Только чай и только диалог. А на утро она подарила мне розы, ужасно колючие розы, с запиской и милым наброском той сцены в переходе.
Он сейчас лежит у меня в бумажнике, как и номер телефона на салфетке.
Она как и я не любит переписываться, только в живую, глаза в глаза, видеть собеседника, его мимику, движения и свое отражение в его зрачках, иначе никак. Иначе не то. Иначе не у нас.
Если я отвлекаюсь, она это видит и я честно в этом признаюсь. Только правда. Правда в мелочах. Честность в поступках и жестах. Если я отвлекаюсь она улыбается и переводит тему. Она любит затрагивать то что нас волнует, она почти всегда видит то, что нас двоих волнует.
Она вновь спросила о смысле жизни. Я вновь ответил, что если она говорит о смысле глобальном, верховном, всеобъемлющем, то это стяжение святого духа, а если говорить о моем личном, то все ещё проще. Мой смысл— выгуливать моего лабрадора, работать на любимой месте, играть на флейте, приходить к ней три раза в неделю и навещать маму. Для меня такие вещи всегда были понятны, так что я не искал кузинатру, она всегда была со мной, точнее мной. Я очень любил об этом говорить, как и она. Все низжайшие смыслы бытия в себе самом... весь интерес здесь лишь в сравнении и обсуждении, но для этого нужен собеседник, такой как она.
На вопрос: "веришь ли ты в их вечность и боишься ли их небесконечности? " — я вздохнув для ответа, замолк и задумался. В то что я есть тот, кто я есть, я верю, поэтому вера в то, что я буду творить, то что считаю добром, следовать совести и буду считать это смыслом моей жизни — незыблемо. А вот личные смыслы, зависят уже от меня, от ситуации, от слишком много для вечности. И конечно я буду меняться, конечно когда-то и моя собака умрёт, когда-то я... я буду навещать маму по другому адресу, возможно я сменю работу или выйду на пенсию....
Она внезапно перебила мои мысли.
— Знаешь, мы обсуждали ведь это не раз, все полтора года, каждую субботу и даже 4 раза во вторник. Помню ты часами думал о том, что ты скажешь коллегам перед уходом или о том, как пройдет наша последняя встреча. Сердце разрывается, представив то, в каком состоянии ты везешь закапывать Берту или прощаешься с мамой.
Но Меня вот взволновало чуть другое. Представь, что однажды ты приходишь в белом костюме с букетом красных пионов, я завариваю чай только для них, и мы на закате сразу идем на балкон, слушая о твоем дне, я достаю десертное вино и шампанское, мы пьём, поем и слушаем бабушкину коллекцию французского парфюма. Я признаюсь, что давно мечтала о собаке, а ты в ответ читаешь мне что-то из Шекспира, путаешь слова, пылкий спор сближает руки и тому подобное. Близость душ приводит к близости губ и тел. И вот утро, чирикают волнистые попугайчики в клетке, ты просыпаешься на кровати с балдахином, рядом я. Что ты чувствуешь?
Как думаешь это чувство похоже на конец?