Апокриф о Безымянном

«Дом там, где цветник.»
Флодренское изречение

Прошло уж точно несколько часов с прибытия путников в Брэнвуд. Удивительно было то, что их действительно никто не беспокоил, хотя в соседних домах все еще горел свет, несмотря на неумолимо движущееся время к полуночи. На улице воцарилась тишина, а вот внутри хижины, где остановились странники, — нет.

Седрик сидел на диване, наблюдая за всеми, кто находился в их сегодняшней обители: за Лисандром, который наконец-то смог присесть и перевести дух, за Амелией, помогающей Далии, и за самой травницей, усердно занимающейся уборкой. И в самом деле, ее хлопоты были необходимы: когда он ради интереса провел пальцем по полке камина, то поежился, увидев толстый слой пыли. Такое безобразие у себя он бы ни за что не допустил. Но, с другой стороны, немудрено, что тут так грязно: если они здесь не появлялись больше нескольких месяцев, а то и больше года, пыль имела полное право разрастись в беспорядок.

До сих пор тянуло к церкви. Руки искали любой предмет, который можно было бы рассмотреть, изучить, переставить. Хотелось взять хоть какую-нибудь книгу и углубиться в чтение — лишь бы занять руки привычным делом и вернуть себе ощущение порядка и контроля. Ведь не каждый день его вырывают из привычной, отлаженной жизни, заставляя идти на другой край страны без объяснений. Ради чего всё это — ему так и не сказали. А даже если и говорили кому-то другому, то уж точно не ему. Да и сам он, пожалуй, не стал бы слушать.

И все же тревога не торопилась покидать душу. Боязно было даже думать о том, что кто-то узнает, где он сейчас находится и с кем. Никто не станет разбираться, по какой причине он оказался рядом с Иными и почему пошёл за ними. Решение будет однозначным и быстрым...

Наказание за предательство.

По коже пробежали колючие мурашки, точно от холода. Перед глазами сразу предстала ясная картина: жизнь обрывается, сердце перестает стучать, а после этого — тьма. Или свет? Он не знал и проверять не собирался.

— Э-эй, — кто-то слишком близко оказался рядом, помахав рукой перед глазами. — Все в порядке?

Седрик моргнул, возвращаясь в реальность. Кажется, опять задумался. Перед ним стоял Лисандр.

— Да, — нехотя ответил Седрик. — В порядке. Живой — уже неплохо.

Слова прозвучали тяжело, но, возможно, именно так и следовало сказать после подобных мыслей. Он откашлялся и перевёл взгляд на юношу.

— Ты что-то хотел?

— Нет... Просто ты так смотрел в одну точку, и...

— Я просто задумался, — резко оборвал Седрик и поднялся с дивана.

Шум голосов и лязг посуды, доносившийся с кухни, били по ушам и не давали покоя. Единственное, что сейчас жаждал Седрик, так это тишины и порядка. И единственным местом, где это можно было найти, была улица.

Безо всяких разрешений и вопросов, он направился в прихожую. И только он потянулся к дверной ручке, его окликнули.

— Ну и куда ты собрался на ночь глядя? — голос Амелии. — Уже почти полночь. Ты что, удумал сбежать?

Церковник закатил глаза. Почему она всегда возмущается, всегда спорит?.. Он хотел было съязвить, но, вспомнив все ее угрозы, прикусил язык и ответил как можно сдержаннее.

— Я туда и обратно. Никуда я не сбегу... А здесь есть поблизости церковь? — вопрос вырвался сам собой.

— Для тебя тут ничего нет, голубчик, — небрежно бросила она и тут же отвернулся к Седрику спиной, вернувшись к кухонному столу.

Резко. Грубо. Все как всегда. Седрик обреченно вздохнул и покачал головой. Деталь сама собой укоренилась в памяти: вежливость бесполезна. Он поспешил выйти наружу.

Как только он выбрался наружу, то на пороге тут же столкнулся с холодным, свежим воздухом. Прохлада обволокла с головы до пят своим дуновением. Волочась по тропинке, архивариус жадно вдыхал воздух полной грудью. Выдох — и снова вдох; сколько бы он ни повторял, всякого раза ему было недостаточно.

Вдалеке тянулись низкие нагорья, а за ними поднимались пики гор: где-то острые, а где-то гладкие. Смиренные вершины — так и хотелось отметить мысленно. Да, запад Флодрена Седрик узнавал сразу по его уникальному рельефу. Остальные части королевства были куда равниннее, лишь небольшие плоскогорья преобладали на севере и юге. Судя по маршруту, через несколько дней им предстояло столкнуться с этими горами лицом к лицу.

Здесь было тихо. Спокойно. Поистине мирно. Не возникало даже и малейшей мысли о том, что все может в одночасье рухнуть. Нет, здесь царила абсолютная гармония, и это очень нравилось Седрику.

Наконец-то благодать. Наконец-то спокойствие. Наконец-то покой...

На секунду он прикрыл глаза, вновь поддаваясь приятной прохладе и атмосфере вокруг.

И тут — скрип входной двери. За ним — грохот. После раздались поспешные шаги.

Неужели опять нарушат его покой?..

— Седрик! — окликнул знакомый голос.

Он обернулся и увидел Лисандра, идущего к нему.

— Что? — прерывисто выдохнул Седрик, закатив глаза.

— А ты куда... собрался?.. — волнительно уточнил юноша, вглядываясь в лицо архивариуса.

— Никуда. И за мной следить не надо. Дайте мне хотя бы пару минут тишины.

Седрик машинально окинул взглядом Лисандра. Уж больно слишком он прилично одет для Иного: одежда выглажена, даже после нескольких дней в дороге ни складки лишней, ни нитки торчащей из подола рубашки или жилета... Все сидело как положено — из дорогой ткани, изящно и строго.

Несмотря на то, что он хотел побыть наедине с собой, он задал вопрос, назревший в голове:

— Ты, наверное, из приличной семьи? Почему связался с... ними?

— Ну... — Лисандр замялся, будто бы не хотел чего-то рассказывать. — Можно и так сказать. Из... обеспеченной.

Он опустил глаза — будто стыдился. Но чего?

— А с ними... — он отвел взгляд, поджав губы. — Я и сам не ожидал. История не то чтобы долгая, скорее замудренная. Я пока в ней не разобрался.

Седрик заметил алый тюльпан, вышитый на жилете. Знак. Символ.

— Из обеспеченной, говоришь? Дом Тюльпана? — холодно уточнил он.

— Откуда ты... — запнулся Лисандр. И сразу же посмотрел туда же, куда и Седрик. — А-а-а... ну... да.

Архивариус невольно усмехнулся. Его знания о символике растений, собранные в Легеркратах, снова оказались полезны. Лисандр был слишком эмоционален — и это невольно забавляло.

— Это, можно сказать, секрет. Они-то и так об этом знают, а прочим — ни к чему. Пусть останется тайной.

— Тайной? — Седрик приподнял бровь. — Когда твоя одежда кричит о твоём происхождении? Сними жилет — вот и вся тайна. У тебя другой одежды нет?

Лисандр нахмурился. Ответ оказался ясен без слов.

Седрик посмотрел на свою рясу. Старая, привычная. В ней он наделенный смыслом, своим местом, архивом.

Архив... как же он оставил его? Как же вся работа, которую он с высокой долею вероятности пропустил мимо рук? Все записи, аккуратно разложенные по полкам, наверняка уже ждут — брошенные, как сироты. А епископ, который поручился за него? Что скажет, когда узнает? И что, если весть дойдет выше... до самого Отца Духовного?

Холод пробежал по спине, заставив ноги подкоситься. Его наверняка уже ищут — по всей столице, если не по всей стране. А если из-за него найдут их всех? Если его исчезновение обернется бедой для спутников?..

И тогда, если их обнаружат, именно он станет виновником всего. И поплатится за это сполна.

— Ладно, это не так уж и важно, — отмахнулся Лисандр. — Разберусь с одеждой. Главное — добраться до места назначения.

Он тяжело вздохнул, а вслед за ним и Седрик.

Слишком много свалилось на него за эти два дня. Слишком много. Не-по-силь-но много. Казалось, эта ноша раздавит, утянет на дно, и Седрик не сможет выкарабкаться из-под груза обстоятельств. И ведь не им самим выбранных.

«За что, Единая? За какие грехи я плачу? Я ведь служил от чистого сердца, со смирением... почему же решила повернуть мою жизнь вот так?»

— Да уж, — наконец сказал он, — вот именно. Сначала еще доберись до вашего Сам-вил-да... А идти — по вашим расчетам — не меньше пять дней. Единая, за что мне все это... — он прикрыл глаза ладонью.

— Седрик...

— Что, Лисандр? — сорвался он, вскрикнув. — Ты хочешь сказать, что тебе жаль? Но это не согреет меня, не вернёт к прежней жизни! Ты понимаешь, что значит бросить всё, ради чего жил, всё, к чему шёл годами — и пойти вслепую, куда угодно, лишь бы угодно судьбе? Ты понимаешь, каково это?

Лисандр остановился, смотря на него. Взгляд дворянина был растерянным: Седрик то ли злился, то ли готов был разрыдаться. А может, и то, и другое.

— И теперь я должен идти вашими ведьминскими тропами... Чтобы что? Чтобы что, Лисандр?!

Дворянин приоткрыл рот, но архивариус ответил за него сам.

— Чтобы ничего. Это не вернёт меня туда, где я был нужен. Где мои труды лежат на полках архива, где меня ждут. Не вернёт.

Он отвернулся, обняв себя руками. Холодный ветер дал о себе знать, хлестнув его по лицу. Седрик поежился от его промозглого дуновения, которое он мгновение находил для себя приятным. Зашелестела листва, а в голове зазвучали гулкие ноты органа. Высокие ноты сменялись низкими, когда Седрик пошел по тропе дальше. Рождалась отнюдь не гармония, а сумасбродная, хаотичная какофония — чуждая его педантичной натуре.

Чья-то ладонь легла на его плечо. Снова Лисандр.

— Седрик, я понимаю, что ты сейчас испытываешь. Ведь я...

В носу защипало. Он резко стряхнул с себя бледную руку.

— Довольно. Оставь меня в покое.

Он уже жалел, что позволил себе выговориться.

Теперь он знает его слабость. Использует ее, как только выдастся возможность...

Юноша смотрел на него с расширенными глазами — от грубости ли, от боли ли, или от всего сразу.

Седрик, поджав губы, стремглав пошел обратно к дому. Слезы принялись застилать взор пеленой, превращая мир в мутные пятна на сером, блеклом полотне.

Он почти не видел дороги, ворвался внутрь вслепую — и ворон с криком взмыл со спинки стула.

— Да замолкни ты!..

Ему что-то вслед крикнула Амелия, но он больше ничего не слышал. Стук сердца бил в висках и ушах, заглушая весь мир.

Комната, выделенная ему, оказалась пуста. Лишь кровать в углу, и она сейчас казалась единственным спасением. Седрик сел на край, обхватил подушку и не выдержал. Слезы полились рекой, создавая на ткани небрежные мокрые кляксы. Как же спать на ней теперь? Всё испорчено, всё неряшливо. Даже в отчаянии мысль о нарушенном порядке больно кольнула в сердце.

Страх продолжал настигать его волнами. Что будет с ним завтра? А что через неделю? Месяц? Полгода? Он не знал. И страшился знать.

Теперь он — беглец. Никто не станет разбираться, был ли он вынужден или предал добровольно. Найдут — осудят. Осудят — казнят.

И что страшнее: быстрая смерть... или бесконечные дни ожидания приговора?

Он провел ладонью по лицу. Ни есть, ни пить, ни думать не хотелось. Только вернуться. Но пути назад нет. Чувствуя, как холод впивается в кожу, пробираясь под рясу, он понял: возвращения домой не будет.

Он знал, что в столице уже поднят шум. В воображении вспыхнул Сент-Эйлитс: архив, брошенные книги, нахмуренные брови епископа. Тот, наверное, молча передал распоряжение. Гонцы. Обыски. Допросы.

А что потом?

Запоздалая тревога кольнула в груди. Его имя уже, наверное, произнесли в головных уборах капелланов, уже склонились над книгами церковные писцы, вписывая в реестры его грех.

Предательство.

Связь с Иными.

И если его найдут... если приведут обратно...

В голове замелькали образы: белые одежды трибунала, каменные стены, холодные цепи на запястьях. Когда-то он думал, что кара — это справедливость. Теперь ему чудилось лишь одно — страх.

Он резко вздохнул, сжимая пальцы.

Лисандр хотел помочь. Хотел! Но почему его слова утешения обожгли сильнее огня? На исповеди Седрик говорил то же самое, и священники слушали, поддерживали цитатами, выученными наставлениями. И всё же становилось легче. Пусть притворно, но легче.

Именно поэтому не старались. Пытались.

А сейчас? Сейчас стало хуже. Потому что в голосе Лисандра было настоящее участие. А он — отверг.

Или... испугался принять?

Как жить рядом с ними дальше? Его не отпустят на свободу, пусть он и не заключённый. Свобода оказалась фальшью: у него нет выбора.

Что ожидает в будущем — и ближнем, и дальнем?

Наставник не простит измены. Архивариус Церкви — и вдруг Иные? Такого не может быть. А если уже случилось — значит, будет покарано. Если епископ разослал гонцов, то прямо сейчас его ищут по всему Флодрену.

Об этом знает лишь Единая. Она распоряжается его жизнью.

И если ему предначертано умереть, то так тому и быть. На то Её воля.

И он ей перечить не станет.