#45 Медь
Позавтракали мы все вместе, сидя, как воробушки, на песчаном берегу. Ли-лу собирал выброшенные морем ракушки и кидал их в большой пакет.
Он вдруг улыбнулся и и побежал вприпрыжку, напевая себе под нос какую-то ребячью песню, словно юный оленёнок. Все, хоть и скрывая это, любовались им. Вскоре, когда трапеза закончилась, Макс с Лисом пошли обратно, собираться в путь-дорогу, а Ямайка отвела меня в сторонку, к самому берегу моря, и сняв туфли, встала ногами в ключевую воду. Я последовал ее примеру и, подойдя на расстояние вытянутой руки, пригласил ее на воображаемый танец. Вы вальсировали, чувствуя, как пятки медленно леденеют. Конечно, никто из нормальных людей так бы не сделал, а мы... Вовсю танцевали. Она потерлась носом о мою щеку, и, провалившись в объятья, принялась мурлыкать тихую песню:
"Завтра я полюблю тебя снова,
У нас такая игра.
Все бесконечно ново,
В мире где ты и я.
Падают с неба звёзды,
Рушатся города,
Но не бывает поздно,
В мире, где ты и я."
Это было и прекрасно, и ужасно одновременно, ведь каждая строчка, каждая мысль — была о нас. Не только обо мне, но и о Лине, Максе, Ли-лу... Я отстранился от нее, встретив в миг похолодевший взгляд, набрал водицы в горсть, и умылся, внутренне желая протрезветь. От всего. От этой чертовки, этого моря, отчего-то шумящего слишком неестественно, от всего, что происходило вокруг. От своей жизни, в один миг пошедшей не по той тропе. Набирал еще воды, еще, чувствуя, как пальцы немеют, но не мог, не мог, черт возьми, прийти в себя. И начал скрести ногтями по лицу, не заметив корону брызг, осыпавшую упавшее тело, не чувствуя заботливых рук и испуганной Ямайки, пытавшейся вытащить безумца на берег. Я кричал, рычал, злился, как зверь, загнанный в ловушку, и слишком поздно почуявший неладное.
Очнулся уже, кажется, спустя день, но, как оказалось, прошло всего пятнадцать минут... Во рту противно скребся песок, плечо, спину, руки саднило. Сквозь пелену я услышал недовольный возглас Макса, хотя и не хотел, не мог понять его смысл. Заметил ее. Маленькую, испуганную, с разметавшимися волосами. Ямайка была похожа на испугавшегося паучка. У нее, чуть выше скулы, красовался красный подтек.
- И что он... не..- как в монохромном кино, часть слов доносилась сквозь барабанную перепонку. Кино прояснялось, хоть и не торопясь. Я чихнул, чувствуя, как в миг все нервные окончания напоминали о себе, возрождаясь дикой болью в сознании.
Все остальные действия мы совершали молча. Молча собрались, сели в машину, доехали до города. И все это время в голове стояла лишь одна картина — застывшие, испуганные льдинки Ямайкиных глаз.
Она, к слову, ни слова не промолвила — вновь пустила в свой дом — темную каморку, в миг съежившуюся, обогрела, только вот сидела поодаль, словно на островке — тонком стуле, поджав под себя ноги. Я, невольно залюбовался ею, в глубине души и не зная, что же делать для прощения. Опустился на колени, и медленно, так, чтобы она не испугалась, подполз к «островку». Как преданный пёс, положил голову на краешек, позволив ей одной рукой погладить мою голову, и прошептал:
- Ты ведь простишь меня, да? - И, как бы невзначай расстегнул футболку с печатью ее принадлежности.
- Я сразу это сделала, - Прошептала она, - правда не ожидала от тебя такого. Мой дикий, дикий щеночек.
Как-то сам собой на палец намотался ее локон, со странными, отросшими корнями, сейчас отливавшими медью.
- Ты красишься? - спросил, задумавшись.
- Да, давно. - Ответила Ямайка, улыбнувшись. - После одного неприятного случая.