20. РОЩА ОТРИНУТЫХ СИМВОЛОВ (ч.2)
Танай и алайка вежливо поклонились, хором подумав, что господин домоправитель явно был той ещё гадиной. И на мысль эту наводили отнюдь не мощный змеиный хвост, выныривавший из-под его мешковатого пальто, не скошенный лоб и даже не крошечные глазки, парочкой муравьиных львов засевшие в глубоких впадинах глазниц. Ирсон и Талия встречали существ куда менее привлекательных. Господина домоправителя окружала аура какой-то мелочной, брюзгливой жестокости, почуяв которую, начинаешь мысленно проверять, заплатил ли ты в этом месяце за вывоз мусора и не отросла ли трава перед твоим домом выше положенного.
– Почему бы тебе самому не рассказать нашей гостье, какую гнусность ты прикован здесь искупать? – предложил домоправитель, перебросив из руки в руку набалдашник трости, каковая, под стать хозяину, тоже была хвостата.
– Я был помощником... главы района... большого города, ответственным за ремонт зданий, – заговорил отскребатель краски. – Мне выделили деньги, много денег – нужно было нанять мастеров по мозаике и плитке. Но я решил сэкономить... присвоить эти деньги и велел просто замазать стены краской. Поверх... Я не знал, что для кого-то это так важно. И теперь я здесь.
– И пребудешь здесь, пока сердце моё не успокоится, – похлопал себя по животу домоправитель.
– Поделом, – скрестила руки на груди Талия.
– Вот как? – с каким-то плотоядным любопытством склонился к ней домоправитель.
– Не надо так на меня смотреть. Я не подлизываюсь. Я сама бы за такие вещи руки обрывала.
Проворовавшийся чинуша обречённо покосился на неё.
– Для нас, энхиаргцев, мозаика и витражи имеют сакральный смысл, – назидательно сказала Талия. – Они символизируют многообразие Бесконечного, от которого все мы приходим в восторг. А когда кто-то пытается замазать весь восхитительно пёстрый мир одной красочкой – мы справедливо негодуем. Но даже если не копать так глубоко – изуродуй так кто-нибудь одну из моих картин...
– К нам пожаловала ценительница прекрасного.
– Я не только ценительница, но и делательница – вот этими самыми лапками. Выкладываю мозаичные панно на заказ. В последний раз делала жутко зубастых рыбин, – ан Камианка оскалилась, приложив ко рту руку с хищно скрюченными пальцами.
– Мастер по мозаике и при этом алайка... Это может быть любопытно, – процедил домоправитель. – Пожалуй, мы найдём, как её использовать.
– Что-то не нравится мне это ваше «использовать», – нахмурилась Талия.
– За вами должок, – напомнил домоправитель. – Свой ты отдашь, вручив Стене свою ошибку. Но как быть с танаем? Чем он расплатится?
– Слушайте, господин домоправитель, – не выдержал Ирсон. – Феразис наверняка рассказал вам, откуда и от кого мы сбежали. Вам не кажется, что сейчас не самый подходящий момент для занятий... декоративно-прикладным искусством?
– Я – домоправитель. Моя обязанность – следить за порядком здесь, а не в Бесконечном, – показал в улыбке мелкие острые зубы гад. – Долг должен быть отдан, дерзость должна быть наказана.
– А вы не думаете, что эти заговорщики найдут способ последовать за нами? Их надо остановить. Они опасны.
– Не здесь, – безапелляционно заявил домоправитель, спокойный, как сытый питон. – Следуйте за мной.
Он подполз к одному из деревьев. Повинуясь величественному взмаху его руки, плоская крона сложилась вдвое – как бумажный лист. Верхние ветви коснулись земли и, раздвинувшись, образовали треугольный проход, в котором тут же завертелся лиловый водоворот портала. Не оборачиваясь, домоправитель вплыл в волшебную дверь. Его вынужденным гостям не оставалось ничего, кроме как пойти следом.
По ту сторону портала лежала новая роща. Здесь властвовали древние плакучие ивы, каждая – на отдельном холме, наедине со своей скорбью. Чёрные плети их голых ветвей печально касались массивных медальонов, пряжек, подвесок и сверкающих брошей, уложенных вокруг стволов причудливыми узорами. Эта странная мозаика покрывала холмы и низины насколько хватало глаз.
– Мы в роще Отринутых символов, – не дожидаясь вопросов, сказал домоправитель. – Каждый раз, когда один из... интересных этому месту последователей какой-либо идеологии или религии разочаровывается в ней, отражение его разочарования появляется здесь. В виде символа.
– Очень поэтично, – хмыкнула Талия, следом за домоправителем шагнув на драгоценный ковёр.
Стоило её голой пятке коснуться одного из драгоценных символов, как тело Талии свело судорогой. Алайка мучительно выгнулась, стиснув зубы и сжав кулаки, а потом, сменив форму, подобралась, с места прыгнула к ближайшему дереву и в мгновение ока вскарабкалась на него.
– Предупреждать же надо! – угнездившись в развилке ствола, обиженно воззрилась она на домоправителя. – Если вы хотите, чтобы я работала с этим – с вас перчатки. У меня с собой нет ничего. Ирс, не трогай эти штуки голыми руками. Они вышибут тебе мозг.
– Боюсь, госпоже ан Камиан придётся обойтись без перчаток. Определённо придётся, – изучающе глядя на неё, заявил домоправитель.
– Зачем вам это нужно? – нервно прижав уши, прошептала Талия.
– Меня это развлечёт, – просто ответил домоправитель. – А тебя – вдохновит на работу. Я хочу, чтобы ты прочувствовала это произведение. Нынешний урожай символов найдёшь за тем холмом. Надеюсь, вы тоже с пользой проведёте время, – бросил он Феразису и Ирсону, перед тем как вползти в портал.
– Мы ни капли в этом не сомневаемся, – севшим голосом процедила Талия, вперив в спину домоправителя гневный взгляд.
– Что случилось? Талия, отомри и объясни мне толком, что случилось? – потребовал Ирсон.
– Эти... символы, они вроде картин в нашей галерее памяти, к каждому из них прикреплены воспоминания хозяина. Очень болезненные воспоминания. Это как лавина – бах тебе на голову... И холодно, очень холодно... – Она пошатнулась, и только вовремя выпущенные когти не дали ей упасть. – Я видела много чужих воспоминаний, всяких, но эти такие... пронзительные, проникновенные, как будто это всё со мной... десять раз со мной. Я попробую их пригасить, но не уверена, что получится.
– Я предупреждал, что ты играешь в опасную игру, – пробасил Феразис.
– «Дерзость должна быть наказана»... – повесила морду ан Камианка.
– Я не дам ему тебя мучить! – воскликнул Ирсон. – Должен быть другой выход.
– Другого выхода нет, – отрезал илтеец. – Даже если вы избавитесь от антимагической сети, вам нечего будет противопоставить домоправителю. Магия у стены почти не действует. Он здесь царь и бог. Смиритесь или застрянете здесь навечно.
Ещё никогда в жизни Ирсон не чувствовал себя таким беспомощным. Единственное, что он сумел сделать для Талии – это одолжить ей сапоги, чтобы она могла безболезненно добраться до рощи. Вдоволь налюбовавшись на равнодушную рожу Феразиса, воспринимавшего всё происходящее как должное, танай решил пройтись по окрестностям.
Лес вокруг выглядел вполне мирно. Шумела листва, перекликались птицы, с тихим шорохом сновала в кустах какая-то мелкая живность. Водились здесь и звери покрупнее – танай видел их тонконогие силуэты между деревьями. Вскоре он подметил, что у всех обитателей этого вечновесеннего леса есть кое-что общее – их шубки выглядели так, будто кто-то стряхнул на них кисть с зелёной краской. Зелёными искрами отблёскивали крылья сорок, зелёными были кисточки на ушках белок, и даже местные родственники палси щеголяли «попонами» в зелёную птичью лапку...
Большеглазые палси заинтересовали Ирсона не только с эстетической стороны. Ирсон был голоден. А они были вкусные. Поразмыслив немного, танай вернулся в импровизированный лагерь за трубой от фонтана. Ирсон взвесил её на ладони – узкая, лёгкая, гладкая. Разве что блестит чересчур ярко, но это дело поправимое. Вскоре он раздобыл всё, что надо – несколько длинных игл, пух репейника, пучок тонких прочных травинок. Осталось добавить пару капель яда из собственного клыка и можно идти охотиться.
Положив на плечо новорождённую духовую трубку, Ирсон углубился в лес. Танай старался шагать как можно тише, не прикасаться к ветвям, чтобы не распугать чуткие обеды и ужины. Унюхав заманчивый запах палси, он пригнулся и двинулся к залитой солнцем поляне, где, видимо, нежилось целое стадо. Вот они! Белые ноги с изящными копытцами, перламутровые раковины ушей, куцые хвостики с зелёной оторочкой. Ирсон плавно снял трубку с плеча, прицелился и... раздосадованно плюхнулся в траву – непонятно как заметив его, палси бросились врассыпную.
– Ничего, никуда не денетесь, я вас всё равно чую, – заявил танай, решительно поднимаясь.
После третьей неудачи самонадеянность его несколько поубавилась.
Эх, будь на его месте Талия, она наверняка смогла бы добыть им ужин. Ирсон вспомнил, насколько бесшумно умели ступать по земле её большие мягкие лапы, и не смог сдержать завистливого вздоха. Вот ведь счастливое дитя природы. Надоело быть избалованной горожанкой? Смени форму – и ты снова хищный зверь со всем набором охотничьих инстинктов, тренированными мышцами и острыми когтями.
Ирсон поймал себя на том, что рассуждает так, будто у него самого нет змеиной формы. А ведь она была – да ещё какая! В отличие от Талии ему даже не пришлось бы выслеживать добычу. Он просто залёг бы в кусточках, источая аромат, наиболее соблазнительный для намеченной жертвы, и добыча пришла бы сама. Ирсон сразил бы её одним молниеносным укусом, а затем стал бы упоительно медленно натягиваться на неё, ритмично сокращая мышцы своего мощного тела, расслабив челюсти, чтобы кости разошлись, пропуская голову, спину, ноги палси, пока прохладные копытца не задели бы на прощанье его влажное нёбо.
Увы, всё это могло произойти только в мечтах. Хотя, как все танаи, Ирсон и обладал змеиной формой, принимать её самостоятельно он не умел. Он превращался лишь пару раз, в далёком детстве, под руководством матери. Ох и перепугался же он тогда – стыдно вспомнить!.. Даром что Илшиаррис – гибкая, длинная, переливчато-белая – проворно скользила вокруг него, свиваясь от радости в перламутровые кольца, нежно касаясь сына изящной, словно инкрустированной жемчугом мордой. Оставшись без рук и ног, он почувствовал себя связанным, беспомощным, жалким. Но сильнее всего ужаснула Ирсона невозможность моргать. Рези не было, он помнил, что глаза змей покрыты особой защитной плёнкой, но никак не мог успокоиться. В общем, Ирсону так и не удалось свыкнуться со змеиным телом. Огорчённой Илшиаррис пришлось запустить обратное превращение.
В последующие дни она раз за разом пыталась убедить сына, что он просто не распробовал прелести обладания змеиным телом. Мать даже откопала где-то на антресолях свои оставшиеся от первой линьки «наглазники» – похожие на выпуклые стёклышки от часов или медальона. И принесла их Ирсону: «Посмотри, какие твёрдые! Надёжнее всяких век...» Но Ирсон угрюмо воротил от плёнок нос и «перекидываться» отказывался. Через год Илшиаррис сдалась. И она, и отец стали вести себя так, будто Ирсон и не должен был учиться в кого-то превращаться – видимо, решили, что со временем природа всё равно возьмёт своё. Увы, гадская природа предпочла пойти окольным путём, повыскакивав на лице Ирсона россыпью чешуй (не прибавивших, кстати говоря, ему любви к змеям и змеиному).
Потом был Линдорг, где он старательно разыгрывал из себя чистокровного человека. Затем – кончина отца, после которой Ирсон стал невольно чураться всего танайского. Олух. «Вот и ходи теперь голодный! Инвалид с костылём и есть!» – мстительно прошипел самому себе Ирсон, вскидывая на плечо тёплую трубку. Однако возвращаться в лагерь не стал...
Закатное солнце залило лес малиновым киселём. Стрекотали сверчки. Тихо шипело жарящееся мясо, аккуратно разложенное на огненных камнях. Ирсон перевернул один из кусков и улыбнулся: на аппетитно-коричневой поверхности отпечатались вырезанные на булыжниках фигурки.
– Не пришла? – утирая губы, спросил Феразис, отлучавшийся к роднику.
– Нет, – ответил Ирсон.
В этот момент кусты раздвинулись, явив его взору понурую пантерью морду. Талия выглядела так, будто какой-то великан использовал её в качестве губки, чтобы перемыть целую гору посуды. Впрочем, завидев «расписное» мясо, госпожа ан Камиан заметно оживилась.
– Мы придумали, как заставить камни работать, а вот с жезлами ничего не вышло. Хоть костёр из них жги, – чувствуя себя как-то неловко, проговорил Ирсон. – Как ты?
– Как снаружи, так и внутри, – буркнула ан Камианка. – Один раз так драпанула оттуда, что забралась в какой-то бурелом колючий. Хорошо хоть в кошачьей форме.
Феразис смотрел на Талию с любопытством, но без намёка на участие.
Сделав в сторону илтейца характерное движенье задней лапой – словно закапывая нечто неприятное – ан Камианка повернулась к Ирсону и зубами схватила мясо с листа-тарелки, щекотно мазнув вибриссами по запястью таная. Устроив ужин между лапами, она несколько раз ласково лизнула его, а затем, видимо решив, что её причудливые кошачьи приличия соблюдены, вгрызлась в кусок всеми клыками.
Когда потребность в пище была удовлетворена, её место тут же заступила другая, назойливая-преназойливая – в личной гигиене. С ногами и кончиком хвоста Талия справилась вполне сносно, но когда дело дошло до украшенных россыпью семян собачника боков – жалобно заворчала. Смешно выставив язык, она клевала носом, пытаясь дотянуться до рёбер, но, в отличие от своей хозяйки, её усталый позвоночник наотрез отказывался прогибаться под требования чистоплотности. Промучившись с минуту, ан Камианка нашла «компромисс» – сменила форму.
И тут её настиг новый удар судьбы.
– Надо было для этой тушки тоже что-нибудь оставить. Как-то не подумала я, – вздохнула Талия, погладив обиженно заурчавший живот.
– Труженикам ювелирно-пыточного фронта – двойной паёк, – широко улыбнулся Ирсон, протягивая ей припасённую как раз на этот случай порцию мяса. – А ещё им положена куча листьев повышенной комфортности – с пониженным содержанием муравьёв, клопов и прочих жужелиц.
Талия восторженно сложила ладони и скользнула вперёд, чтобы по-кошачьи потёреться щекой о щёку таная. Забрав у него жаркое, ан Камианка сразу же перебралась на сооружённую под цветущим кустом шелестящую постель.
– Змей-фуражир, – беззлобно хмыкнул Феразис.
– Гад родной и отец ползучий, – набив мясо за обе щёки, повысила Ирсона Талия.
– Ты всё-таки расскажи, дочь моя, как прошёл твой первый рабочий день. А то, может, зря тебя кормим. Не опозорила ли ты фамилию?
– Нет, папенька, – слизывая жир с пальцев, решительно тряхнула головой ан Камианка. – Я пока только сортирую материал, но... но я уже научилась с ним справляться. Насколько это возможно... Иногда жалеешь, что твой мозг – не желудок и его не может стошнить, какой бы гадостью ты его ни набила.
– Что именно там, внутри этих символов?
– Всё, как сказал домоправитель. Моменты страданий, сомнений, ярости, разочарования. Сокровища для истинного ценителя. Но, видно, я не настолько всеядная, как другие ан Камианы. Мне не нравится чувствовать плохое.
Талия выудила из кучи листьев непонятно как затесавшуюся туда ветку какого-то хвойного дерева – редкие ряды толстых бирюзовых игл на бежевой «ручке». Обломав лишние «зубья», алайка мгновение полюбовалась чудесно обретённой гребёнкой и принялась вычёсывать остатки пуха из своих всклокоченных волос.
– Истории очень разные, – продолжала она. – Кто-то потерял близкое существо, и это заставило его утратить веру. Кто-то узнал, что его бог не создатель и властелин Вселенной, а всего лишь одно из многих божеств. Кто-то – что этот самый бог вышел из простых смертных, что это вообще возможно – смертному стать богом. Что боги зависят от своих поклонников... пьют и едят веру как бабочки нектар, и на какие подлые манипуляции они подчас готовы пойти ради этого нектара.
Руки и язык плохо слушались Талию. Она была как пьяная – не то от усталости, не то от сытости, не то от переполнявшего её чужого горя.
– И про двуличие жрецов там тоже очень много. Про искажение истинного смысла учений, жадность, похоть, ложь. Целые моря лжи... Водохранилища... Лжехранилища... Жалко всех невозможно. Столько боли...
Талия пробовала что-то ещё говорить, но получалось у неё из рук вон плохо. Она то и дело сбивалась с мысли, путалась в падежах, глотала окончания слов как сдерживаемые слёзы. Ирсон и Феразис ещё совещались вполголоса – не будет ли безопаснее развести на ночь настоящий костёр, а она уже спала. В лунном свете её белые запястья казались тонкими до прозрачности.
Ирсону понравилось быть отцом семейства – добытчиком и защитником. Почти каждое утро он уходил на охоту, вечерами радуя своего тунеядца-сынка и труженицу-дочку новыми видами дичи. А ещё он сумел уберечь их от страшной напасти – звенящих зелёных туч местного комарья.
Путь к избавлению открылся Ирсону как-то спонтанно, экспромтом. Вернувшись от родника, танай смотрел, как Талия и Феразис соревнуются в ловле кровососущих мошек. Илтеец делал это пальцами, тщательно растирая каждого поверженного врага в травянистую кашицу. Талия – видимо давая ему фору – хватала комаров пастью, проворно вертясь на месте и то и дело подпрыгивая. Порадовавшись, что у ан Камианки достаёт сил на такие шалости, Ирсон и сам решил подурачиться. Резко дёрнувшись вправо, он клацнул зубами и обнаружил, что поймал! Талия даже сменила форму, чтобы поаплодировать.
– Тридцать. Ты проиграла, – возвестил Феразис, коварно воспользовавшийся её бурной эмоциональной реакцией.
– Так нечестно! – возмутилась алайка.
– Я тебя не отвлекал. Ты сама была недостаточно собрана, – возразил Феразис... и пошло-поехало.