ты будешь моя, всегда | Турбо

Спустя три дня.
Адель выписали.

Серый день, сырой воздух, ветер, от которого хотелось зарыться в шарф до самых глаз. Вова шёл впереди, крепко сжимая руль машины, зубы стиснуты, как всегда. Молчит. Не посмотрел, не спросил, даже не помог с вещами. Просто забрал. Машина пахла больницей и чем-то ещё — тем, чего Адель не могла вытерпеть.

Всё раздражало.
Собственный кашель. Солнце в глаза. Звук поворотников. И самое главное — он. Вова.

⸻

Дома было холодно. Или ей казалось. Все предметы будто поменялись местами, вещи не на своих местах, и воздух... другой. Мертвый. Вова первым вошёл, бросил ключи на тумбу, стянул куртку, подошёл к окну, смотрел куда-то вдаль.

— Чаю хочешь? — хрипло спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — резко.

Он вздохнул, потер шею.

— Ну как хочешь...

Тишина. Словно она снова в палате, только вместо капельницы — светофор за окном.

— Ты собираешься молчать, да? — Адель прошла в кухню. — Всю дорогу молчал. Сейчас молчишь. Я, по-твоему, не человек?

— А по-твоему — человек? — Вова развернулся резко, почти с грохотом. — Ты чуть не умерла, Адель. И я теперь должен с тобой беседы душевные вести?

— Да пошёл ты, Вова! — Она встала, схватилась за край стола. — Я задыхаюсь с тобой! Твоя забота — это как бетонная плита. Мне дышать тяжело!

— А мне как, по-твоему?! — голос его сорвался. — Ты думаешь, мне весело было трупом тебя в реанимации видеть?! Валера чуть Никиту не убил, я весь больничный этаж на уши поставил! А ты — "мне дышать тяжело"...

— Не ори на меня! — зашипела она. — Я жива, Вова! Я. Жива.

Он шагнул ближе. Усталый, с заломленным лицом.

— Пока, Адель. Пока. Но я не уверен, что в следующий раз ты успеешь сказать это.

Она отвернулась. Подошла к окну, закурить. Руки тряслись. Достала сигарету.

— Не кури, — коротко бросил он.

— А ты не мой отец, — бросила в ответ, дерзко.

Он медленно подошёл, взял сигарету с её губ и кинул в раковину.

— Пока ты в этом доме — не куришь. Хочешь — иди во двор. На балкон. В ванную. Под кровать. Но не при мне. Я не хочу видеть, как ты себя убиваешь.

— А я не хочу видеть тебя, понял? — заорала она. — Ты для меня вообще никто стал! Просто контролёр, который ходит по моим следам! Мне хуже от тебя, чем от самой себя!

Он молчал. Лицо стало каменным. Смотрел. Просто смотрел.

Адель сорвалась.
Пошла в комнату. Закрылась. Заперлась. Заткнула уши наушниками.
Ненавидела. Всё. И его. И себя. И особенно Валеру.

⸻

Про Валеру было отдельное. С того дня в больнице — что-то сдвинулось. Она его видеть не могла. Ревела, когда он писал. Бросала телефон, когда он звонил. Сердце колотилось, но не от боли — от отвращения. Но к кому? К нему... или к себе? Ведь он спас, он бился. А ей казалось — он предал.

Валера звонил каждую ночь. Она не брала. Ни разу. Один раз написала:
«Отстань. Не лезь. Мне хуже от тебя, чем от белого».
Он не ответил. И с тех пор — тишина.

⸻

Вечер.
Адель тихо вышла на кухню. Вова смотрел новости, на столе — недоеденный суп, термос, пачка документов. Уставший. Весь в заботах.

— Извините, можно пройти? — почти издеваясь прошептала она, забирая кружку.

— Не начинай.

— Я уже закончила, Вова. Мы просто живём под одной крышей. И всё.

— Нет, — он поднял глаза. — Я твой брат. И если ты думаешь, что я отойду в сторону и буду смотреть, как ты себя гробишь, ты плохо меня знаешь.

— Да ты вообще меня не знаешь! — сорвалась она. — Ни ты, ни Валера, ни тем более мать, которой важно было, где Никита, а не я! Все вы! Всё только под себя, под своё "надо", "должна", "правильно"!

Он не ответил.

— Я просто... — её голос вдруг сбился. — Я просто хотела, чтобы хоть кто-то обнял и не спрашивал. Не лечил. Не толкал таблетки. А просто... понял.

Вова встал. Подошёл. Но не обнял. Только сказал:

— Я понял. Но ты слишком глубоко закопалась, сестра.

Вскоре он ушёл к Наташе. А Адель осталась стоять с пустой кружкой.
Словно ей снова не хватало воздуха. Но не из-за наркотиков.
А из-за жизни, которую она больше не чувствовала.

Вечер выдался тяжелым. Адель сидела в своей комнате, крутя в руках зажигалку. Мягкий щелчок, огонёк — и снова гаснет.
В коридоре послышался ключ в замке. Кто-то вошёл.
Голоса.

— Мы дома, — прозвучал голос Тани, матери. Весёлый, будто не было ни больницы, ни реанимации, ни криков.

— А где она? — мужской голос. Грубый, уверенный. Олег. Отчим. Или, правильнее — папа Вовы и Марата, но точно не её.

Они жили вместе давно. Адель тогда было лет двенадцать. Он пришёл в их жизнь с багажом, с сыновьями и своими правилами. Дом стал неуютным, с каждым годом всё теснее. Только Марат — младший брат — оставался её опорой. Маленький, но с глазами взрослого, ну и Вова— её поддержка, он заменил многое, возможно и папу но только когда-то, до все этих событий.

Адель медленно вышла из комнаты.

— Ну, здравствуй, — сказала Таня, обняв её на автомате. — Посветлела хоть немного. Щёки появились.

— Я не в тюрьме была, — тихо буркнула Адель.

— А по рассказам — чуть не в морге, — влез Олег, осматривая её с ног до головы, как товар. — Только не думай, что тебя теперь все должны жалеть. Дом не резиновый.

— А это вообще чей дом, напомни? — зло прошипела Адель.

— Мой. А ты — типо как в гостях. Пока твой брат тянет за тебя ответственность, можешь не выпендриваться.

Она стиснула зубы. Валера был прав — им всем плевать.

Марат выбежал из комнаты, быстро, как тень. Подскочил к ней, обнял.
— Ты как? Я слышал... много. Они не пускали меня.

— Всё норм, малой. Правда, — она погладила его по голове.

— А ты вернёшься? Ну, по-настоящему?

— Попробую.

Из кухни донёсся голос Олега:
— Пусть валит к своему наркоману! Там и помрёт, если надо!

Адель вздрогнула.
— Я сейчас ебну, — прошептала она.

— Не надо, — прошептал Марат. — Он просто злой. Он и на меня орёт, старый

— Бил? — лицо Адель исказилось.

— Не-не.

Адель развернулась, пошла в кухню.
На кухне сидел Олег, пил чай. Таня — рядом, в телефоне.

— Что ты сказал? — холодно спросила она.— Повтори, — ближе подошла. — Давай, прямо мне в лицо.

— Что слышала. Ты под кайфом валялась в подъезде. И теперь я ещё должен с тобой церемониться?

— Нет. Не должен. Ты просто должен исчезнуть, — глаза Адель блестели. — Я не просила вас сюда. Ни тебя, ни маму. Мне не нужна семья, которая считает меня ничтожеством.

— Ты сама себя довела, девочка, — вмешалась Таня. — Не строй из себя жертву.

— А ты, мама, где была? Когда я жила с ним, когда он поднимал на меня руку? Где ты была, когда Вова притащил мои анализы в клинику и я лежала, как овощ? Тебя волновал только Никита, а не я!

Таня замолчала.

— Не ори на мать, — встал Олег. — Ты ведёшь себя, как неблагодарная тварь. Вон из кухни.

— Ты мне не отец. Я тебе даже не племянница, ясно? — Адель подалась вперёд. — Хочешь выставить меня — попробуй. Но только один раз тронешь меня — и я тебя закопаю раньше, чем ты скажешь "наркоманка".

Таня вскочила.
— Всё, я не собираюсь это слушать!

Адель резко развернулась и пошла в комнату. На своей кровати лежал Марат глядя в потолок.

— Там наяривает тебе кто-то

Валера звонил. Уже шестой раз.
Она сжала телефон, включила его.

— Ты что звонишь? — шипит в трубку.

— Мне не похуй. Поняла? Я всё равно приеду.

— Валера, не надо.

— Я знаю, что ты меня ненавидишь. Я слышал. Пусть. Ненавидь. Но я всё равно рядом. Не смей думать, что я просто уйду.

— Мне плевать! — она срывается. — Просто плевать, понял?! Ты сделал больно, ты лез, ты бил! Я видеть тебя не хочу!

— А я тебя хочу, Адель, — его голос грубый, с надрывом. — Я убью за тебя, ты не поняла? Я люблю тебя так, что самому страшно. И если ты ещё раз попадёшь в больницу — я сам туда лягу, чтобы сдохнуть рядом.

— Не звони мне больше.

— Я всё равно приду. Завтра. И мы поговорим. Хочешь — бей. Хочешь — плюй. Но я буду.

Она бросила трубку. Закрыла глаза.