79
И с этим едва зародившаяся надежда на родительское понимание была уничтожена в корне. Разочарование сдавило Юру, он почувствовал, как оно обжигающим комом подступает к глазам. Его мать продолжала ругать любимый им город, а он думал о Йонасе, который годами терпеливо объяснял своим родителям, что такое гомосексуальность.
Юра взял себя в руки.
Это не связано с Берлином. Я всегда был таким. Это моя сущность, моя природа...
Но ты же был нормальным ребенком! Мы тебя так не воспитывали.
Мама, пойми, сексуальная ориентация не связана с воспитанием. Это физиология, с этим рождаются...
Хватит, прекрати. Она поморщилась уже на слове «сексуальная», а теперь окончательно потеряла терпение. Я больше ничего не хочу слышать. Иди к себе в комнату. Надеюсь, завтра ты забудешь этот бред.
Но и у Юры закончились силы терпеть.
Он не хотел больше видеть ни угрюмого отца, ни слушать крики матери. Темное, тесное, захламленное домишко еще больше давило на него.
Юра схватил свой рюкзак, накинул куртку и ушел. По дороге на вокзал он пытался убедить себя, что еще ничего не потеряно, что ему нужно поступить, как Йонас, не сдаваться, терпеливо объяснять. Но в его груди кипела обида.
В поезде обратно в Берлин он откинул голову и, не мигая, смотрел в яркий свет, внушая себе, что глаза слезятся именно из-за него. Ему хотелось вернуться к своей настоящей семье, к Йонасу, в его объятия, чтоб тот спас его от отца.