Глава 8
«Почему в мире всё так странно? – писала Муська в своём дневнике. – Я не могу понять. Не могу поверить! Колян и Артём, ещё несколько дней назад не звавшие нас по имени, смотревшие на нас, как на что-то неодушевлённое, сегодня... Да что там говорить!
То, что произошло сегодня, я буду помнить до гроба. Но сначала скажу несколько слов о деле. Потому что пока ещё у меня есть выдержка. Когда же я начну описывать сегодняшний вечер, меня понесёт, и в потоке нежных, бессмысленных фраз, которые вскоре лягут на эти листы, трудно будет уловить хоть одно путное слово...
Впрочем, я уже увлеклась. Что я хотела сказать? Ах, да, парочку трезвых мыслей.
Мне кажется непонятной вся эта история. И если рассуждать не на хмельную, как у меня сейчас, голову, то мне это всё перестаёт нравиться. Они с нами играют в какую-то игру. А мы не знаем её дурацких правил! Они меняют личины по десять раз на дню. Гуляют с нами – и тогда они – сама нежность и заботливость. И одновременно гуляют с Танькой и Кайдой. И когда они с девчонками – для них не существуем мы. Может, они крутят им головы так же, как и нам?
Ой, зачем я всё это пишу?
От ревности, наверное. Я его ревную ко всем девчонкам мира! Люблю ли я его? Кажется, да. Причем, давно, очень давно. Я всегда его любила!
А он?.. боюсь ошибиться, но, кажется... Нет! Нет! Молчу! Об этом нельзя писать. Тем более говорить. Даже Олеське нельзя. Если кому-нибудь скажешь – обязательно сглазишь!
Ой, мамочки...
У меня два сердца. Одно – ледяное, колючее, подозрительное. За каждым жестом и взглядом оно следит ревнивым и чёрным, косящим, как у Кайды, глазом. В нём кровь застыла крохотными, противными ледышками – они всё время скребут друг о друга.
А есть ещё второе сердце! Оно находится где-то в пятках, потому что там всё время пощипывает. В нём кровь горячая и весёлая, как огнедышащая лава! Она меня греет и щекочет пятки, поэтому всё время хочется смеяться без причины. Ха! Сказала тоже! Это другим кажется, что без причины. А я-то знаю, что это просто юркое сердечко, которое в пятках, не дает мне покоя.
А то первое, злое, заставляет плакать всё время. Плачу я или смеюсь? Не знаю! И то, и другое. В душе.
Ну, вот, я обещала понаписать глупостей и сдержала обещание. Даже читать противно! А главного так и не сказала.
Мы же опять гуляли. Мы ещё позднее пришли, чем в прошлый раз. Это я о нас с Артёмом. С какой нежностью моя бедная, обкусанная шариковая ручка выводит это небесное имя!
Прямо, как говорят: «Осыпая тысячами поцелуев...»
Я уже не помню, где мы избавились от Маришки с Колей (или они от нас), но мы вдруг остались вдвоём с Артёмом. Так было однажды, еще в той, прошлой жизни, когда он ещё не... не так ко мне относился. Не буду сравнивать, это было бы даже смешно!
И вот мы идём и болтаем о каких-то пустяках.
Я говорю:
– Зови меня не Мария, а Машка!
А он мне с усмешкой, ласково – чудесно так топорщит усы эта усмешечка белозубая, он мне и говорит:
– Ну, что, – говорит, – Машка, корова твоя скоро помрёт?
Это он коровой Орланку мою называет. Мы уже успели ко мне домой за ней заскочить.
А я ему – гордо:
– Моя корова ещё ваших всех переживёт! А вот мне впору помирать...
– А что так? – интересуется он.
– Всё физика, проклятая. Завтра опять будет. А я уже две «пары» схватила. А Маришка... – тут я захихикала. – Целых шесть!
Он тоже расхохотался и прищелкнул языком почти с восхищением:
– Ну, вы даете!
– Знай наших! – гордо отвечаю. – Вот схвачу завтра третью, приду домой и повешусь...
– Нет, Машка, это ты брось! Оценки – дело наживное...
– Мы с Маришкой тоже так считаем, но наши родители почему-то это мнение не разделяют... Вот приду я часиков в двенадцать, попадёт мне от мамы. Скажет – гуляешь, а физику не учишь! Скажет – бездельница. Ну, как она не может понять, что гулять гораздо приятнее, чем физику учить?
Он смеется. И мы идём дальше, весело болтаем. И уже совсем стемнело. Так классно!
Я говорю:
– Я учусь на гитаре играть, у меня мозоли на пальцах.
А он:
– Ну-ка, покажи.
И берёт мою лапу, разглядывает, словно какую-то невидаль.
У него ладонь небольшая, но сильная. Моя лапища – шершавая, ногти обгрызены и вся чернилами измазюкана. Мне смешно:
– Смотри, какая я чумазая! Это мы с Маришкой на уроке баловались, а я даже не отмылась.
Мне не стыдно говорить глупости, ему это даже нравится.
– Эх, вы, хулиганки... – он чуть-чуть обнимает меня – не так, как Алёша со своей глупой самоуверенностью, а так, как умеет это делать один Артём. Так просто, как будто так и нужно... (Так было однажды на собачнике, мимоходом, и сопровождалось таким же взглядом, и всё же это – совсем другое!)
Я тоже воспринимаю это объятие, как должное, только стараюсь подлаживаться под его шаг. Мне совсем не хочется скидывать с плеча эту дружескую руку!
Нам отчего-то хорошо и весело. Светят фонари, и его синие, с задоринкой, глаза тоже горят тайным огнём. Наверное, и мои поблескивают, потому что он наклоняется, с улыбкой заглядывает мне в глаза и ничего не говорит... Да и к чему слова, когда так ярко пылают мои щёки под взглядом молодого попутчика?
...Внезапно мне стало неловко перед Маришкой. Наверное, она злится на меня из-за Артёма. Она ведь влюбилась в него раньше, чем я. И теперь, похоже, проклинает нас на чём свет стоит за то, что мы её оставили наедине с этим неуклюжим Коляном! Может быть, она уже спровадила его и теперь сидит дома, дуется...»
... В то самое время, как Муська писала эти строки, Марианны не было дома. Они с Коляном стояли в парке под фонарём и не думали о Машке с Артёмом. Глаза Коли весьма красноречиво поблескивали из-под очков. Он обнимал Маришку, и её зеленоватые глаза сверкали озорными огоньками. Что шепчут эти пухлые, улыбающиеся Колины губы, почти касаясь её нежного ушка?
– Давай поцелуемся?..
– Давай, – отозвалась она, высовываясь из-под его руки и подставляя свои мягкие, восхитительные губы...
Муська писала:
«Я вдруг испугалась, что он тоже может подумать о Маришке.
– А я тебе нравлюсь? – неожиданно спросил он, сверкнув белозубой улыбкой.
Я взглянула на него снизу вверх. Потом лукаво поинтересовалась:
– А я тебе?
– Нравишься, – ответил он весело.
– Ты тоже ничего, – я небрежно пожала плечами. Но в глазах у меня, ручаюсь, запрыгали чертики, выдав меня с головой.
– Ну и что теперь? – поинтересовалась я, прищурившись.
– А если я тебя сейчас поцелую? – спросил он, притворно-грозно нахмурившись.
– Ну-ка, попробуй! – с вызовом ответила я и тоже сдвинула брови.
...На небе не видно было звёзд – их затмевали фонари, но я разглядела две крохотные звёздочки, вспыхнувшие в его зрачках. Он вдруг нежно, но крепко схватил моё запястье.
– Пусти! – я взглянула наивно и кротко и попыталась вырвать руку, но он держал крепко.
– А вот не пущу.
– Ой, смотри, что у тебя за спиной? – я притворно вытаращила глаза. Но он не поддался на провокацию.
– Ты мне зубы не заговаривай!
Он шутя, одной рукой перехватил оба моих смехотворных кулачка, а второй обнял меня за талию...
Я почти с ужасом взглянула ему в глаза, но тут же покраснела и опустила ресницы... У меня закружилась голова, но его сильная рука поддержала меня, а губы нежно коснулись моей щеки. И я больше не сопротивлялась...»
На этом месте Муська бросила ручку, погасила настольную лампу и уставилась в темноту. Перед её слипающимися глазами вновь предстала волшебная картинка: ночь, аллея и две фигурки под фонарём...
Третья, четвероногая, преспокойно улеглась на земле, почувствовав, что хозяйка «зависла» надолго. Орланка давно привыкла к странностям двуногих и не удивилась, когда два человеческих существа, наконец, отделились друг от друга и медленно, обнявшись, направились по аллее.
– Кажется, я забыла дорогу домой, – с тихим, серебристым смехом проговорила она.
– А я тебя провожу.
– И мы вместе заблудимся, – прошептала она.
– ...И вернёмся домой под утро, – докончил он. – Ну, чего ты смеёшься, дурочка?
...Она и сейчас рассмеялась, вспоминая это.
Артём. Артём! Артём...
Звуки этого имени смакуешь во рту, как барбариску. Под языком становится сладко-сладко и слегка пощипывает. Муська даже зажмурилась от удовольствия.
...Но пора было спать. И она легла с чистым сердцем и всю ночь видела во сне две маленькие голубые звёздочки.
Подробнее здесь: