Путь, с которого нельзя свернуть
- Вот, это, думаю, в самый раз!
Звякнули красные рубиновые бусины, оплетая шею хозяина. Озорной взгляд бегло осматривал отражение - длинные серебристые волосы, украшенные серебряным аксессуаром, красные местами полупрозрачные одеяния - юноша был само очарование, как и всегда.
Прошло пять лет, как нога его переступила порог этого дома и три года с ночи, что кардинально поменяла его жизнь. Ночные свидания с дядей становились все чаще. Тот хвалил ребенка за послушание и журил за пошлость. На самом деле мальчик волновал его сердце давно. Когда еще десять лет назад увидев его, когда навещал брата, что-то задело его грязную душонку. Это же ощущение овладело им, когда он приехал в тот дом снова, только для того, чтобы забрать любимого сына пары. Тогда мальчик был слишком мал, чтобы даже подумать о чем-то подобном, а в экипаже мысли его заняты были только разлукой с родителями и страхом за их судьбу. Дядя же его не разделял этих опасений. Чувство вожделения охватило его настолько, что справиться с ним он был не в состоянии, а потому по приезде домой они тут же убежал справляться со своей личной проблемой.
Вскоре разврат стал обыденностью для мальчика. Он умело обучился целоваться по-французски, заигрывать с дядей и вгонять в краску прислугу, хохотал, когда в шутку скидывал исподнее прямо перед служанками, а те, пряча глаза, убегали прочь. Он выучился тому, что нравится дяде, сам садился на чужие колени, подставлял грудь и шею, глухо постанывал и скулил от прикосновений, закатывал глаза от удовольствия, открывал рот для поцелуев, раздвигал ноги, сам насаживался на чужое достоинство и сам двигался, удовлетворял себя перед дядей, помогал раздеть себя и раздеться так называемому «партнеру». Вскоре он раздобыл одно снадобье и, когда принимал его, становился еще более раскрепощенным. Его тело было податливым, как резина. Для пущего эффекта он завязывал себе глаза, позволял стянуть запястья атласной лентой и тогда дядя просто не мог оторвать от племянника глаз. От одного только вида партнера ему сносило крышу, а в животе появлялось приятное чувство. Мальчик мог заменить ему тысячу женщин в удовлетворении самых грязных плотских желаний, о которых иному было бы стыдно произнести вслух.
Прислуге ничего не оставалось, как молча склонив голову оставлять подносы на столике у постели, пока мальчик, насаживаясь, и царапая широкую спину мужчине громко, совершенно не сдерживаясь, стонал, умоляя о продолжении. А, когда они заканчивали, льнул к любовнику, кормил с рук, позволяя сжимать собственные ягодицы и гладить бедра.
Раздобрев к племяннику, дядя вручал ему в руки все больше и больше власти. Слуги терпеть не могли капризного мальца, но вынуждены были слушаться, а каждого, кто выказывал неуважение, секли без всякого сожаления. Каждое, даже самое абсурдное, желание мальчика было тотчас исполнено, а в знак своей благодарности и верности он всякий раз «как следует» благодарил своего покровителя, устраивая ему самые настоящие представления и воплощая в жизнь сокровенные желания.
По достижении шестнадцати лет, мальчик уже превратился в очаровательного юношу, знающего все свои достоинства и привилегии. Его ценностью было положение в доме, а инструментом - собственное тело. Однако он не желал все время оставаться лишь чьей-то игрушкой с привилегиями. Собственная независимость стала не просто несбыточной мечтой, а целью. Все свободное время юноша сидел за учебой. Он отлично понимал, что, оставшись лишь мальчиком на побегушках, никогда не сможет скинуть с себя цепи, называющиеся зависимостью, а потому учил латинский, основы медицины, заново обучался этикету и зачитывался художественной литературой. В тайне от дяди, конечно. Он понимал, что узнай тот о стремлении к развитию своей игрушки, тут же перекроет все пути. Ему было выгодно, останься мальчик способным только на удовлетворение его низших потребностей без смысла жизни и цели на дальнейшее будущее.
По достижении восемнадцати юноша стал походить на распустившийся цветок - очаровательный и изящный. Дядя стал центральной фигурой его жизни. Он сам менял ему одежку, приносил еду и наливал алкоголь. Мужчина был не против, более того, ему льстило такое внимание со стороны красавца-племянника, в котором он был уверен и которому доверял. Одним вечером, как и всегда поставив поднос на прикроватный столик, племянник залез к мужчине на колени и начал кормить его с ложки горячим супом. В последние дни дяде не здоровилось. Его мучала слабость, кашель, болели руки. Юноша не отходил от него и не подпускал посторонних, вечно суетился и скалился на прислугу.
- Вот так... Все таки я не ошибся, забрав тогда тебя, - слабо усмехнувшись захрипел мужчина, пока юноша придерживал его голову и протягивал ложку. Мальчик нахмурился
- Тише, тише! Не говори ничего теперь. Тебе нельзя напрягаться, - залепетал он и положил свой тонкий бледный палец на пухлые губы, - лучше поешь.
Глотнув еще несколько ложек, мужчина несколько раз кашлянул, а затем резко схватился за сердце и закашлялся. Отчего-то катастрофически не хватало воздуха.
- Плохо. Больно. Очень больно, - захрипел он, схватился за воротник халата юноши, поднял глаза, но тут же отпрянул. Взгляд племянника был холоден как айсберг в ледовитом океане.
- Это хорошо, - ответил юноша и отдернул чужие руки.
- Ты... - задыхаясь, надрывался дядя, уже посинев. Уголки губ любовника чуть поднялись.
- Прислуга не придет. Я велел им остаться в другом крыле на этот вечер под предлогом того, что устрою просто незабываемый сюрприз, чтобы мой дядя был доволен и поскорее стал совершенно здоров. Как по мне, сердечный приступ в процессе - весьма достойная смерть для тебя.
Мужчина протянул руку, чтобы ухватиться за племянника, но тот поморщился и, сложив руки на груди, сделал шаг назад.
- Я спас твою жалкую шкуру и вот как ты мне отплатил, щенок! - из последних сил злился дядя. Несмотря на предсмертное состояние, вена взбухла на его лбу. Он проклинал все вокруг, жалея, что теперь не хватает сил, чтобы дотянуться до племянника и сломать ему шею.
- Ты уничтожил мое тело и душу, превратив жизнь в ад. Хватит уже благодетели, пора на покой. Преисподняя заждалась тебя, мой дорогой дядя, - совершенно спокойно ответил юноша. После его силуэт приобрел расплывчатые очертания, и мужчина свалился на постель, заснув вечным сном».
Феретэ открыл глаза и поднялся на ладонях. Темный интерьер в ночи желтел лишь в бледном свете догорающей свечи. Лежащий рядом мужчина плотного телосложения спал без задних ног. Юноша вздохнул и, помассировав пальцами виски, сошел с постели, накинув свою красную накидку.
Усевшись за деревянный стол, он взял лист пергамента и, обмакнув перо в чернильницу, написал несколько фраз каллиграфическим почерком
«Доброго дня, Мистер Альберих!
Искренне надеюсь, что вы пребываете в прекрасном настроении и добром здравии. Хочу еще раз извиниться перед вами за ту нелепую сцену, что вам пришлось наблюдать на последнем визите. С моей стороны было опрометчиво допустить этот инцидент, учитывая раннее сказанные вам слова о приоритете нашего дома.
Знаете, мой покойный дядя научил меня видеть удовольствие в удовольствии ближнего. Теперь, будучи один, я чувствую себе парусом на распутье, который поплывет туда, куда его отправит ветер и губкой, что впитает все, что попадется ей на пути.
Однако мы с вами уже в том возрасте, когда принятые нами решения несут определенные последствия, а ошибки могут обходиться дороже, чем просто становление опытом. Сомневаться в себе, значит отречься от убеждений, взращённых нами матерью по имени «жизнь». Теперь «разочарование» идет с нами рука об руку, а мысли терзают сомнения, касающиеся определенного «выбора».
В полуоткрытое окно влетел поток прохладного воздуха. Феретэ сильнее запахнул свою тоненькую красную накидку и, чуть покрутив в руках курительную трубку, выпустил клуб дыма и оглянулся, не разбудил ли скрип ставни спутника сегодняшней ночи. Мужчина спал без задних ног и громко храпел. Фотайл поморщился и, помахав ладонью перед собой, вернулся к письму.
«Чужая смерть более не приносит чувства торжественной справедливости, однако, я зашел слишком далеко и, боюсь, теперь мне нет пути назад. Будет нелепым обманом - сказать, что я не понимал этого раннее и от этой мысли осознание становится еще более тяжелым грузом. Я чувствую, как падаю на дно и не верю, что мне хватит целой жизни, чтобы отмыться от прошлых пороков и восстановить честное имя.
Если бы только кто-либо наподобие вас был рядом раньше, до того, как «это» произошло, все... ничего бы не случилось. Тем не менее, я благодарен вам за все, что вы для меня сделали.
Как бы я хотел умереть. Может, это было бы единственным, что бы я мог сделать, оставаясь чистым».
Плечи юноши подрагивали, но более не от холода. Изящная ладонь, не успев вывести подпись, соскочила с листа, оставив после себя чернильный развод. Локоть въехал в наполовину пустую бутылку полусладкого, перевернув ее. Прямо посередине белого листка образовались кроваво-красные брызги. Сидящий за столом выругался, глупо попытался смести жидкость ладонью, конечно безуспешно, и, наконец, тихо простонав сам с собой, уткнулся носом во внутренний уголок локтя. Послышалось глухое ворчание, а затем и оно замолкло. Рука соскользнула со стола и юноша закинул голову вверх, уставившись в темный потолок.
«Нет, все это пусто» - прошептали его губы, а затем светлая изящная ладонь поднесла вымокший лист пергамента к горящей свечке.