Охота на муху
Я заполнил презервативы наполовину. Глотая их, я чувствовал нестерпимую боль, когда они проходили по пищеводу, но боль тут же исчезла, как только они оказались на дне желудка. Я точно следовал советам Пак Чимина: «...Если захочется есть, ограничьтесь супом», и прибыл в Корею, даже ни разу не почувствовав позывов к испражнению. Я сел в машину, которую он мне заказал, и прибыл в отель. Мне пришлось прождать еще два часа, пока Чимин не появился, наконец, в сопровождении ещё какого-то юноши. Пак Чимин ввел мне какой-то раствор на основе экстази. Когда это начало действовать, я чуть не потерял сознание. Он раздел меня. У него руки настоящего эксперта, а парень, что пришёл с ним, используя разные части своего тела, заставил меня кончить три раза. Затем, как будто исполняя какую-то своеобразную церемонию, они извлекали из меня, один за другим, все презервативы. Оба прыснули со меху, как глупые мальчишки, увидев гондоны, покрытые дерьмом. Я впервые слышал, чтобы Чимин так смеялся. Затем я кончил еще несколько раз, даже не знаю сколько, лежа между двумя парнями. В конце я уже не мог больше эякулировать, и лишь краткие судороги сводили мой безнадежно вялый член.Пак Чимин не дал мне прикоснуться к нему, зато он позволил лизать ступни своему партнеру, отведя края его трусиков, чтобы я мог видеть его хуй. Сексуальное напряжение не оставляло меня все то время, пока я находился с ними в этом номере. Мальчики смеялись, глядя, как я исступленно тереблю свой член: я тискал его так сильно, что расцарапал себе крайнюю плоть, которая начала кровоточить. Начиная с этого дня, я превратился в настоящего раба. Чимин давал мне на жизнь. Раз в неделю он посылал мне мальчика, немного экстази и несколько граммов кокаина. Мальчики все время менялись; я просил их рассказать мне о Чимине и возбуждался, думая о том, что они мне про него говорили. Причем возбуждался я так сильно, что на следующий день расцарапанная кожа моего члена доставляла мне настоящее страдание. Я мазал его ментоловым кремом. Мне было плохо, голова казалась тяжелой, как камень, и я начинал испытывать настоящее отвращение к себе самому. Я звонил Чимину. Несколько раз я готов уже был попросить его оставить меня в покое, но мне не хватало смелости. В конце концов он запретил мне звонить ему. Все чаще мне доводилось не спать несколько ночей подряд после того, как я принимал большую дозу кокаина, или, наоборот, валялся, не вставая, дня два. Затем мой пенис заживал, раны затягивались. Я отскабливал наросшие корочки. Я проводил все время, смотря по видику фильмы ужасов или приключения, мисками поглощая заварную лапшу и ожидая очередного звонка Пак Чимина. Так продолжалось несколько недель. Затем в один прекрасный день я получил авиабилеты. Нью-Йорк — Париж— Сеул. «Вы знаете, что вам делать, — сказал оа в телефонную трубку. — Я сам займусь выниманием презервативов».
Я переправлял наркотики примерно раз в полтора месяца. Первые два раза я встречался в Нью-Йорке с Тэяном. Он все так же шлялся в обносках из секонда, являя собой подобие панка, насколько мне было известно, четыре квартиры. Я ограничивался тем, что заходил к нему за товаром, но больше уже не имел случая поговорить с ним обстоятельно.
— Не заблуждайся! — сказал мне однажды
. — Хоть ты и служишь нам челноком, но мы не делаем бабки на твоей шкуре; то небольшое количество, которое мы даем тебе перевозить, предназначается для нашего личного пользования.
Я как-то спросил Тэяна, что мне делать во время бессонницы, когда меня вдруг одолевал страх умереть от сердечного приступа.
— Можешь бить мух! — ответил он. — Естественно, это невозможно в отелях люкс, в самолетах и в зимнее время, но ты всегда можешь открыть окно, наполнить ванну горячей водой и как следует разогреть свое тело. Может, тебе повезти какая-нибудь муха залетит к тебе в окно, назойливо жужжа над ухом, тогда бей ее нещадно. Думай только об этом и больше ни о чем. Говори себе, что если тебе не уснуть, если страх выворачивает тебе кишки, говори себе, что все это из-за проклятой мухи. Гонись за ней, бей ее, и если мухи нет, ищи ее до тех пор, пока не повалишься, заснув мертвым сном. Однако, даже если ты ее не видишь, говори с ней время от времени: «Эй! Где ты, муха? Не прячься, покажись! Я тебе ничего не сделаю!»
Я никогда больше не видел Рейко в Париже. Вместо нее я встречался с пожилым корейцем, познакомившись с ним как-то раз на работе, который говорил, что она его прислала, и который как-то заговорил со мной о Ри. Он сказал, что они пытаются сделать со мной то же, что с Ри. И еще, что всего три раза переспал с ней.
— Я так давно покинул Корею, что мне трудно было поверить, что сегодняшние девушки, такие умные и воспитанные, соглашаются на такие вещи.
Я глотал презервативы и возвращался в Корею. Чимини всегда приходил с новым юношей. Он никогда не раздевался, но позволял мне лизать каблуки его туфель до тех пор, пока у меня не иссякнет слюна. Иногда он оставлял меня смотреть на дрессировку других парней и на их гомосексуальные игры. Бессонница моя становилась все продолжительнее, я похудел на два килограмма. Однажды я получил открытку от Рейко, отправленную из Сардинии.
"Вы конечно, никогда ничего не поймете, — писала она. — Вы наверное, и не можете понять, как мы любили друг друга, Чимин, Тэ и я, и что нас связывает до сих пор."
А мне было плевать. Единственное, что имело значение, — это удовольствие исторгать перед Чимином гондоны, которые я заглатывал.
Это произошло во время моего возвращения из двенадцатой поездки. Пилот сообщил о перелете через Москву, и стюардессы засуетились, готовя вечерний паек. Внезапно я почувствовал небольшое покалывание в левой части желудка. Я уже был стреляный воробей и попытался сохранять хладнокровие. Я проглотил один коньяк, кучу успокаивающего и немного кардиостимуляторов, стараясь дышать спокойно и глубоко. «Это пройдет, — повторял я себе, — только без паники». Мне казалось, что я вишу над пропастью у прибрежных скал, а веревка вот-вот порвется. Я отчетливо расслышал звук, когда она порвалась: «Пиннг!» Потом острую боль, как будто что-то ободрало слизистую моего желудка. Какое-то время я пытался сопротивляться этой боли, но потом понял, что это прорвался презерватив и кокаин начал распространяться по всему телу. На мгновение я почувствовал себя таким сильным, будто это я толкал вперед этот гигантский аэробус, и едва сумел сдержать адское желание рассмеяться во все горло. Действие наркотика было подобно ядерному взрыву. Кровь моя закипела, и я увидел, как вдоль моего левого мизинца разорвался сосуд. Потом одна за другой начали лопаться вены, и кровообращение было нарушено. Я уже ничего не видел, лишь какие-то вспышки мелькали в глазах. Это была не моя жизнь, разворачивавшаяся у меня перед глазами, как обычно говорят, это был Пак Чимин в серебристых шортиках для стриптиза, позировавший передо мной. В тот момент, когда я вспомнил, что один раз видел его обнаженным, резкая боль пронзила мою левую ногу. Нога горела, а горло наполнилось какой-то вязкой жидкостью, от которой мне скоро стало трудно дышать. И я перестал дышать. Мою правую ногу жгло все больше и больше, и я уже думал лишь о том, как бы разорвать эту оболочку, обтягивавшую мои мышцы, и положить на них лед. Я попытался протянуть руку, чтобы завладеть ножом, который должен был находиться на откидном столике передо мной, но не смог даже пошевелиться. Мне надо было заорать, пока страх полностью не овладел мной. «Где эта чертова муха?» — попытался прокричать я, но уже не чувствовал своих губ. Я понял, что мощная струя слюны, смешанной с кровью и другими очень горькими выделениями, вытекает у меня изо рта. Когда глаза мои заполнил поток белого света, так, как будто я не отрываясь смотрел на голую нить накала, я вдруг почувствовал струю свежего воздуха, как бы ворвавшегося в разбитое стекло иллюминатора. Должно быть, это стюардесса надела мне маску с кислородом. Я почувствовал также, как что-то не мое трогает мои веки, вероятно, их пытались приподнять, и это было моим последним ощущением, поскольку после этого я уже был не в состоянии отделить себя от кресла или от кислородной маски. Я все еще находился в сознании, и вспышки вновь начали заполнять то, что я с трудом мог бы назвать моим мозгом: я был совершенно не в силах понять, ни что это за картины, ни откуда я их взял. Эти картины складывались в один фильм, они рассказывали какую-то историю. Я видел, как какой-то несовершеннолетний мальчик ползает на четвереньках, как собака. Лицо его часто менялось: то это был Чимин, то Тэхён, то белые проститутки, которых я снимал в Нью-Йорке, то мой собственный отец. Мальчик вертел задом, опустив голову, сгорая от стыда, и, сгибаясь, подставлял дырку своего заднего прохода какому-то мужчине. В этой истории он утверждал, что стыд — это источник его удовольствия. Он ничего не говорил, но по движениям его тела я понял, что именно в этом заключался смысл сигналов, которые он посылал. Когда этот парнишка был Тэхён, кто-то начинал его трахать, а он подставлял свой красный анус. Когда у этого парня было лицо Чимина, я слышал, как он выла и рыдал, лицо его было искажено от боли, а торчащий член размером подстать его пальчикам на руках был проткнут иглой и подвязан шелковой нитью. Когда это был мой отец, он все время вымаливал у кого-то прощение. Все эти юноши с покрасневшими коленями ползали, как собаки, на четвереньках и просили прощения. Я не знал, кого они умоляли. Я знал только, что не меня. Я довольствовался тем, что просто присутствовал при этом, как когда-то рабы при отъезде царской семьи. Я попытался увидеть, кто же это был, и на мгновение узнал Тэяна, а потом уже не знаю кто, поскольку лица все время менялись. В одну из таких вспышек я увидел тело мужчины, вполне возможно, Тэяна, брошенное в ледяную воду озера, руки и ноги у этого тела были отрублены. Потом — тело какой-то униженной женщины, по которому время от времени пробегали судороги, она кончала от самого факта, что отдается своему стыду. Женщина показывала мне свой зад, нагибаясь как можно ниже и вопя во все горло, то зажимая, то подставляя свои дырки, ожидая, чтобы туда вставили то орхидею, то спички, ручку-перо или горлышко бутылки, которое ей впихивали довольно глубоко, а потом заставляли лизать, прежде чем запинать ее ногами, чтобы она просила прощения. На нее мочились, пихали носки ботинок в вагину, заставляя смеяться, присоединяясь к взрывам хохота тех, кто был вокруг. В складках на талии у нее собрался пот. Ей приказывали дать вытечь жидкости из влагалища, слюны изо рта, затем ее обмазывали «Бэби ойл» и заставляли тысячи раз повторять, что ей стыдно, что она умирает, волосы у нее были пропитаны спермой и дерьмом, зад, несмотря ни на что, продолжал выпячиваться. Женщина все шептала мне, не переставая улыбаться: «Ты не знаешь, что такое любовь». За секунду до того, как фильм оборвался, мне показалось, что я Тэян. Затем все прекратилось, все исчезло. В полной тьме я расслышал голос Пак Чимина.