Пёс
-После долгих обсуждений о действии экстази, Чимин сделал странный вывод, касательно меня:
— У Вас дар к общению...
Его комплимент вызвал у меня нечто вроде экстаза. «Я просто пес», — подумал я. «Пес», — прошептал я, и в тот же миг осознал, что нахожусь на краю пропасти. Я не понимал, почему у меня создалось такое впечатление. Что произошло? Что это за сила так крепко держала меня? Одно, во всяком случае, было вполне реально: этот новый Чимин, который сидел передо мной, разбирал меня по косточкам.
— Лишь посмотрев на руки или на лицо мужчины, я могу точно представить себе форму его члена, размер, цвет, каким он станет при эрекции, его способность сдерживать семяизвержение, то, как пойдет сперма в момент эякуляции, — я способен определить все это.
Он пронзительно рассмеялся, как недоразвитый ребенок, рассматривающий комиксы. застучал руками и ногами и завертелся во все стороны. Это был какой-то судорожный смех, который, казалось, отрицал мое присутствие: меня здесь больше не было. Я чуть не выскочил из кресла. Его личность вдруг высветилась в совсем ином ракурсе, как если бы певица, поющая колыбельную, вдруг перешла на ритмы панка. Я был так ошарашен, что мне потребовалось определенное время, чтобы прийти в себя. Чимин скоро вернулся к своему обычному тону и манере выражаться, как если бы эпизод, только что имевший место, был просто икотой.
Мне внезапно надоел этот цирк, этот Чимин, обращение ко мне на Вы, излишняя элегантность и показная манерность. Это не он.
- Чимини, послушай, зачем ты снова делаешь это? Нахуй весь этот спектакль?
- Юнги-я, важно, чтобы ты не задавал лишних вопросов, усёк? - прошептал он, на миг превратившись в того, кого я знал с детства. Того, кто редко мыл посуду, предпочитал чулки и яркий маникюр, совал свой язык во всех парней подряд и трахался за деньги. На миг он стал тем, кого я люблю. После сразу же вернулся к образу, смысл которого мне был ясен не до конца. Точнее был совсем не ясен.
- Мне нужно поведать Вам некий эпизод из моей жизни, - начал Чимин как ни в чём не бывало, - поэтому Вы здесь. Не считайте этот рассказ сразу бесполезным, он Вам, возможно будет полезен.
- Что за эпизод такой?
- Имейте терпение, но я рад, что смогу делиться подобными вещами именно с Вами.
У меня была куча тем для разговоров к Чимину: как ты нашёл меня в отеле? давно ты стал шизофреником? что за Поросёнок и откуда ты знаешь Тэяна? Я хотел говорить с ним сейчас о многих вещах, но никак не о каком-то там эпизоде. Чем он мог меня заинтересовать сейчас я не знал...
— Когда я был еще школьником, благодаря профессии моего отца мне выпала возможность побывать на побережье в Штатах, потом в Гамбурге. Именно тогда я пристрастился к наркотикам. Вначале я плохо переносил действие марихуаны, но потом привык. Однако, всегда наступает момент, когда строить свою жизнь вокруг секса и наркотиков становится весьма непросто, вы понимаете... Я иногда спрашиваю себя, как я до сих пор не умер. В то время во мне, конечно, жила некая амбиция. Я заключил определенные соглашения с некоторыми влиятельными и могущественными людьми, что позволило мне организовать собственное дело, не опасаясь вмешательства полиции, - Сейчас всё это звучало откровенным бредом. Я и Чимин - не разлей вода с самого первого класса. Как я мог проглядеть? В его слова я верить отказывался, и моё настроение начало быстро портиться.
- Так вот, одну мою подругу вызвали для сеанса втроем, и она попросила меня пойти с ней. Я в то время уже не работал на клубы и даже перестал брать новых постоянных клиентов. В тот вечер я согласился только потому, что она меня попросила. Клиент был молодой человек. Мне, честно сказать, было все равно, сколько мне заплатят, если давали наркоту. «Я в душ», — сказал я и отправился в ванную нюхать порошок. Да, да! В то время в моде был кокаин, и мои носовые перегородки уже превратились в отрепья! Сеанс садомазо гораздо интереснее с кокаином, особенно если имеют именно тебя.
Продолжая слушая его, я почувствовал, как во мне начинает принимать определенные очертания все то, что до сих пор было овеяно ореолом двусмысленности. Я вдруг начал различать все довольно четко, как если бы до этого смотрел на картину, не замечая ее основных мотивов. Это ощущение появилось у меня впервые лет 6 назад, когда Чонгук дал мне попробовать кокаин. Картина Чимина, подчиняющегося мужчине, заставляющем его принимать унизительные позы, сменилась иллюзией, что до настоящего момента мне было доступно лишь смутное представление об истинном возбуждении и удовольствии. Я внезапно ощутил непреодолимое желание пасть перед ним ниц. Я не хотел верить в реальность этого желания, но никак не мог изгнать его, и это угнетало меня: мне хотелось разреветься, как маленькому ребенку, запертому в темном и холодном помещении. Это желание постепенно овладевало мной. Ни отец, ни мать — никто не смог бы мне помочь, я чувствовал, что это желание готово оторвать меня от меня самого. «Сейчас бы порошка», — подумал я. Мне хотелось раздеться донага перед этим юношей, встать перед ним на колени, лизать кончики его туфель. В тот момент, когда эта мысль пронзила мой мозг, я ощутил легкое головокружение и почувствовал, что у меня встает. Его взгляд остановился на моей ширинке, и я понял, что он знал, что со мной творится. Он ничего не сказал, и я опять покраснел от стыда. Я дрожал. Я уже был не в состоянии управлять ситуацией. Меня будто парализовало. Желание полностью овладело мной, и я впервые почувствовал, что оно сильнее меня. Чимини продолжал свой рассказ. Я знал, что он прекрасно понимает, в каком состоянии я находился.
— Итак, мы начали раздеваться перед этим мужчиной, принимая самые унизительные позы, какие знали. А знали мы их немало, поскольку нам с ней не раз случалось предаваться гетеросексуальным играм. Однако у клиента не вставал. Он сидел, развалившись на софе, расставив ноги, и лишь теребил свой вялый пенис. Не то чтобы этот парень был в доску пьян, но ему никак не удавалось завестись. Потом начал действовать кокаин, и мы с подругой увлеклись нашими играми, как вдруг я ощутил непреодолимое желание быть изнасилованным самцом. Я обернулся к клиенту, готовый просить его стегать меня кнутом или пощекотать мне анал вибромассажером, как вдруг увидел этого идиота, который, закрыв глаза, слушал плеер, на нас он даже не смотрел, он балдел от Сантаны, я понял это по звукам, доносившимся из наушников. Положение было до того нелепым, что я рассмеялся... Я внезапно осознал, что лишился воли. Сечешь? Эй! Юнги! Вы меня ясно понимаете?
Принимая во внимание то, каким образом происходил разговор, одно я понимал совершенно ясно: Чимин замечал малейшие изменения в настроении того, кто был у него перед глазами, и менял свое поведение в зависимости от реакции собеседника.
— Вы хотите сказать, что система, в которой вы находились, не давала вам свободно выразить свою волю, не так ли? — ответил я, весь дрожа.
У меня стоял, и я чувствовал, что он это знает. Усилие, которое я предпринял, чтобы сформулировать этот ответ, сдавило мне виски, тогда как я желал лишь одного — валяться у него в ногах. Данная ситуация напомнила мне тот день, когда я, не имея на руках никакой информации, должен был составить отчет моему психиатру, какими психотипами обладали мои друзья.
— Система... Хм, Вы и правда очень сообразительны!
Он сказал это лишь для того, чтобы сделать мне приятное, но таким тоном, который мог бы одновременно означать: «Вот видишь, как ты умеешь вертеть хвостом, славный песик, которого гладят по спинке»!
— Именно. Именно так, - снова подал голос Чимин, - Оргазмы, которые пронзали мое тело и захватывали мой мозг, и другие, более легкие, которые лишь щекотали мне анус. Но у меня никогда не складывалось впечатления, что я исчерпал все возможности. Вот что я понял, увидев этого мудака, слушающего «Сантану», музыку, выражающую неврастеническую меланхолию, этого ущербного, не способного даже на небольшую эрекцию, члена которого так изнывающе требовало мое нутро. Я вдруг ощутил себя таким жалким, что мне захотелось разрыдаться. Я тогда ясно понял, что мне надоели все эти сеансы, проходившие совершенно однообразно, по одному и тому же сценарию. Несомненно, я бессознательно пристрастился к ним и сохраняю эту привычку и по сей день, но они вдруг показались мне лишенными всякого смысла, честно говоря, они были какими-то слабыми. С того дня я решил сократить поле деятельности и ограничиться моей обычной клиентурой, я становился холодным и расчетливым хозяином своих желаний. Такое положение меня устраивало больше. Я был уверен, что однажды встречу садиста, которого так жаждала моя душа. Тогда-то я и познакомилась с этим человеком.
Чимин неестественно медленно провёл рукой по волосам, взбивая чёлку. Откуда это? Сеансы садомазо? Штаты? Почему я не знал ничего, в то время как мы доверяли друг другу всё? Теперь я ясно осознал: Чимин всегда был таким, ничто в его поведении не могло навести на мысль о случайности.
Чимини не спросил меня, знаю ли я, обо всём этом, догадывался ли раньше о его тайной жизни? Нет, он сидел неподвижно, невозмутимо глядя на стоявший перед ним стакан, и, похоже, не собирался ни о чем меня спрашивать, хотя до сих пор систематически следил за моей реакцией. Раньше меня лишь изредка касалась эта мысль, но теперь она окрепла и чётко заявила о себе: удовольствие и разврат слепили этого мальчика, однако в этот момент я понял, что здесь было нечто другое... Его присутствие разлагало меня, и я панически пытался отыскать в этом отчаянии, поселившемся в нём, то, что могло бы меня спасти. Напрасно пытался я оттолкнуть это черное желание пасть к его ногам. В какое-то мгновение я уже решил, что он сейчас расплачется, рухнет передо мной или заорет. Но некий невидимый барьер, который отгораживал его от меня, выдержал, и я почувствовал, что это его отчаяние, тяжелое, как свинец, вынуждало меня отступить. Я не знал, чем помочь ему сейчас, и эта мысль была невыносима. Я сам себе был противен. Я хотел бы умолять его наказать меня, чтобы он полностью властвовал надо мной, хотел бы дать ему право распоряжаться моей жизнью, как и моей смертью. Сила этого отчаяния, которое он противопоставил мне, подавляла мою волю и пускала по ветру все, что составляло основу моей личности. Мне казалось, что мои чувства, мой жизненный опыт, все, что я знал или полагал, что знаю, — все во мне разъедалось полчищами термитов. После всего, что он сказал, я просто не мог вот так сидеть дальше и слушать его. Я чувствовал, что должен сделать что-то, но не знал, что. Наверное, то, что удивило бы меня самого: повалиться на пол, спустить штаны, ерзать своим членом по ковру, раскусить, разбить, разжевать стакан, из которого только что пил Пак Чимин, или исполосовать себе грудь ножом, валявшимся тут же, у корзины с фруктами. Вот что мне хотелось сделать, и это напугало меня. Несомненно, я именно хотел показать ему, что готов отказаться от всего, чем был раньше, чем всегда была моя жизнь. И принять его ещё раз, принять нового его.
Он вновь заговорил, не обращая внимания на то, что со мной творилось.
— Итак,есть один человек в моей жизни. Он тоже из детства, едва ли ты понимаешь о ком речь, не ломай голову. Так вот, между нами возникло нечто вроде преступного заговора, хотя это выражение еще довольно невинно. Но существует ли какой-нибудь термин, подходящий для определения этой связи? Сдается мне, любые слова окажутся слишком слабыми, чтобы выразить это. Это была любовь, да, именно любовь, такая, когда говорят: «Я люблю тебя». Потом наркотики и деньги в одно мгновение втолкнули нас в опасную зону, куда мы влетели со скоростью триста километров в час, как гоночная машина, сразу со старта. Я приведу пример, иначе, боюсь, вы не сможете представить себе, о чем я говорю. Это случилось спустя месяц после нашей первой деловой поездки. Мы вернулись в Европу после Нью-Йорка. Вы понимаете, зачем нам понадобился Нью-Йорк, не так ли? Нам нужен был чистый и качественный товар, Экстази, кокаин, экстази, кокаин, экстази, кокаин — по полной программе, естественно. Наркотики, которыми мы накачивались, стали гасить наши запасы аминовой кислоты. Затем... Затем Калифорния или Майями, я уже не помню, да это и не важно, в общем, какое-то время мы разъезжали по миру, прежде чем остановиться, остепениться в Риме.. И наконец Венеция, где мы добили остатки наркотиков. Венеция! Венеция! Я произношу это слово и чувствую, что опять теку. Ах! Но что поделаешь?
Произнося эти слова, Чимин был похож на голливудского актёра, вымучивавшего свою игру. Я ощутил, как немного спермы скатилось с моего члена, когда он произнес эти слова, весь сияя от удовольствия: «...чувствую, что опять теку».
— И тут произошло нечто, что мы осознали не сразу, но чего ожидали во время всего нашего путешествия: все удовольствие, которое мы могли получить вместе, достигло своих пределов. Мне лично уже приходилось участвовать в любовных оргиях, когда я был еще школьником: групповухи на троих, на четверых, у меня была настоящая способность организовывать все это... геометрически. Да, настоящая способность. И вот, у нас обоих вдруг появилась уверенность, что пришло время ввести в наш союз третьего, женщину, что окончательно укрепило бы наш преступный сговор. Сам по себе этот факт не представлял для нас никакого табу, тем более что этот мужчина привык снимать себе сразу двух-трех девушек. Я первый заговорил об этом, когда мы летели в самолете из Венеции в Париж, и мое предложение заинтересовало его, и он принялся рассказывать мне, как когда-то в Бразилии, когда один грамм порошка стоил всего десятку, он как-то купил двадцать граммов чистого боливийского, высыпал его горкой на стол и стал обмазывать этим кокаином анус проституткам-метискам, в общем, какая-то дурь в этом роде. Вот тогда-то мы и решили обзавестись третьей. Этот человек был настоящим садистом, но, похоже, постоянно страдал от необходимости выбирать. Я вам об этом уже говорил: садист — это человек, который , задается вопросом, как помочь своему партнёру проявить его мазохистские наклонности, не теряя при этом собственного возбуждения, если его конечной целью было кончить в тот момент, когда он мочится ему на лицо.
Больше я не мог этого выносить. То, что я чувствовал, походило на неудержимое желание отлить, когда терпеть уже не было мочи. Я вошел в опасную зону, слушая, как Чимин говорит обо всех этих оргиях, проститутках, анусах и моче. Я чувствовал, что начинаю терять контроль над собой, и, собрав последние силы, попросил его прерваться на пару минут, панически ища предлога вырваться из этой комнаты. В номере, естественно, был туалет и телефон.
— Я прошу меня извинить, но мне необходимо немного расслабиться: могу я сходить за сигаретами и покурить в холле отеля? — было единственное, что пришло мне в голову.
— Пожалуйста, но возвращайтесь скорее!