Лулу

Золотящийся в рассветных лучах Чикаго бурлил. Несмотря на ранний час, люди, больше похожие на суетных муравьев, копошились в узких улочках, в большинстве своём вываливаясь из притонов и джаз-клубов. Кто-то наоборот, изо всех сил торопился на рабочую смену, едва поспевая запрыгнуть в шумный вагон трамвая.
Автомобили собирались на дорогах, нетерпеливо выжидая зелёного сигнала. Отовсюду слышались визгливые «бип» и громкая ругань. Из большинства автомобилей, в независимости от их марки, вываливались стройные клубы едкого табачного дыма.

Я натянула на глаза шляпку, откидываясь назад. Наблюдая бурную картину городской жизни в чуть мутные окна, на меня тяжёлой волной накатывала тоска по дому. Когда мы наконец сдвинулись с мёртвой точки, мой саквояж с громким стуком рухнул на пол. Я знала, что вреда от этого случайного падения моим скромным пожитками не будет, однако данное происшествие помогло мне придти в себя и опомниться, даже понять, что отныне моя жизнь не принадлежит мне. Теперь она залог этому городу. И я должна быть готова жить по его правилам, иначе огромная ставка окажется провальной.

Когда наш автомобиль остановился у Лексингтона, двое носильщиков и высокий швейцар с добродушно-вежливым выражением на пустых лицах помогли мне выйти и подхватили наш багаж.
Дядя Арчибальд шёл чуть впереди, гордо задрав голову настолько, насколько позволяли ему жировые складки на шее и важно затягивался толстой сигарой. Весь его вид, начиная от лысой макушки и заканчивая идеально вычещенными туфлями, вызывал во мне отвращение, какого я не испытывала ни к одному живому существу. Когда смотрела на его толстую спину, на натянутый на ней пиджак, на тучные ноги, двигающиеся с каким-то особым тактом, чуть вразвалочку, к горлу подкатывала тошнота. А лицо... Напыщенное и пухлое, я бы сказала, свиное. Маленькие острые глазки, толстые приплюснутые губы, постоянно елозящие сигару, и большой, немного вздёрнутый нос с огромными ноздрями - характерные черты для данного типа наружности и в частности для такого типа мужчин. Однако даже у дяди Арчибальда было своё, неотъемлемое преимущество. Он был богат.

Я не раз видела, как он нарочито медленно, демонстрируя, доставал свой туго набитый кожаный кошель. Видела торчащие оттуда кончики грязных лоснящихся купюр, слышала их манящий запах, исходящий от его толстых потных рук. И именно это обстоятельство заставило меня дать своё согласие на спонтанную поездку в большой город. Именно деньги послужили твёрдым стимулом. Ах, деньги... Почему, ну почему они не валятся на мою голову с небес?

Лексингтон встретил нас сверкающими люстрами, вышколенными швейцарами и заискивающими улыбками. Признаться честно, никогда более я не видела такой помпезности. Даже находясь всего лишь в фойе, меня преследовало ощущение нереальности происходящего, словно я ненароком оказалась в романе Фицджеральда.
Дядя вёл себя абсолютно свободно, словно рыба в своей естественной среде, в то время как я была ошарашена, в какой-то степени даже смущена. Видимо, моё лицо красноречиво говорило окружающим об испытываемых мной чувствах, ибо дядя Арчибальд, обернувшись ко мне, язвительно ухмыльнулся, насмехаясь надо мной и моим смятением.

Большой вместительный лифт издал тонкий «дзинь» и медленно двинулся вверх. Я старалась лишний раз не двигаться от сжавшего все внутри страха. Мне казалось, что мы сейчас упадем вниз, сорвемся, подлетим, а затем, с громким треском черепов рухнем на этот чёрный мягкий ковёр, где от наших голов поползет большая бордовая лужа.
Дядя о чем-то тихо переговаривался с портье, но в суть их беседы я не вникала, гложемая своими страхами. Однако я заметила весьма странное выражение на лице провожающего нас портье. Это были оторопь и какая-то настороженность, даже опаска.

Мне было весьма интересно выяснить, что же такого сказал дядя Арчибальд, что бедняжка так его испугался. Я догадывалась, что своё состояние дядя сколотил не самыми легальными методами, однако мне были неизвестны весомость и обширность его влияния. И мне показалось странным то, что имея большой денежный достаток и наверняка большой дом с прислугой, мы останавливаемся в отеле. Да, весьма неплохом, но все же отеле.
Когда мы только въезжали в Чикаго, я напрямую спросила дядю об этом. Однако ответ на все мои вопросы у него был один:

- Не засоряй свою прекрасную головку таким мусором.

И от этого ответа всё тело содрогалось в явственном отвращении. После этого говорить с ним не было никакого смысла, да я и не смогла бы, не переварив этот похабный ответ.

Моя комната была под номером 314. Дверь с тихим скрипом открылась и перед нашими лицами предстало просторное светлое помещение, отделанное красным бархатом с золотыми рейками в модном ныне стиле "ар-деко". Тяжёлые занавеси  цвета морской волны скрывали от посторонних глаз огромное трёхстворчатое окно, вид которого выходил на оживленное шоссе.
Посередине комнаты, у стены,  стояла огромная кровать с высоким изголовьем, изготовленным из золотых перекладин. По обеим сторонам её находились две маленькие тумбочки, на которых стояли ажурные торшеры и телефон.
Слева от окна расположился огромный и вместительный платяной шкаф. Справа – бюрю, на котором было всё необходимое. В двух маленьких ящичках лежали стопка чистых листов бумаги, готовые конвертики и даже сургуч, что было удивительно для нынешнего времени.
Напротив входной двери расположилась ещё одна, ведущая в светлую ванную. Рядом с ней стоял трельяж с тремя большими зеркалами в золотой резной раме. На самом краю столика, переливаясь в редких солнечных лучах, стояла фарфоровая ваза со свежими срезанными лилиями.

— Тебе нравится? — тихо спросил дядя Арчибальд, склонившись надо мной. Горячее дыхание с едким привкусом спиртного и табака коснулось мочки правого уха. Меня передёрнуло.

— Да... Благодарю.

— Отдыхай до вечера, я пока распоряжусь, чтобы тебе прислали горничную.

— Не стоит...! Я в силах сама справиться со своим туалетом.

— Ах, милая. Тебе столько предстоит наверстать!— отрезал дядя и вышел, шаловливо подмигнув перед тем как хлопнуть дверью.

Оставшись в тишине, я рухнула на мягкую постель. По телу пробежалась приятная прохлада, покрывающая руки мурашками. Веки потяжелели, и если бы не швейцар, доставивший багаж в спальню, я бы уснула и провалялась в кровати до самой ночи, пропустив всё самое интересное.
Открыв саквояж, я первым делом вытащила оттуда старый хлопковый халат и небольшой несессер, в котором хранились не только гигиенические принадлежности.
На самом дне несессера, утрамбованные большим количеством различных баночек и прочей шелухи, лежали исписанные листы. Взяв в их руки, я вдохнула едва уловимый запах чернил и, смотря на неровные строчки будущих песен, представила будто наяву, лёгкую заводную мелодию, которая в моей голове сопровождала эти хаотичные строки.
Прижав листы к груди, я закружилась по комнате, пританцовывая и напевая. Закрыла глаза, ярко воображая себя на высокой сцене, освещенной десятками софитов. Погружаясь в мечтательные фантазии, я словно наяву слышала пробегающий через слушателей восхищённый шепоток, услышала, как моя музыка льётся из радиоприемника на каком-нибудь званом вечере, где все обсуждают её и завилисто танцуют.

После войны мир начал стремительно меняться. Каждый новый день порождал неведомые ранее жанры, стили и направления. Музыка была не исключением. Она постепенно отходила от привычных слуху треску скрипок, переходя во власть саксофонов, пианино и контрабасов. И когда впервые загремел джаз, я осознала, чего не хватало мне всю жизнь, очерненную грохотом орудий Первой мировой войны. Я поняла, что хочу влиться в эту лёгкую, но заставляющую трепетать сердце и тело музыку. Стать её частью, её голосом, её продолжением. Джаз стал моей жизнью. Моим кислородом. Никого я не любила так сильно и преданно, лишь этот затейливый жанр.

Когда в нашей старой лачуге появилось дряхлое расстроенное фортепиано, я готова была испустить дух от счастья. С того самого момента не проходило и дня, чтобы я не играла, не высекала из потёртых чёрно-белых клавиш свою импровизацию. Это стало моей отдушиной, ведь внутренняя боль от потери отца постепенно уходила, когда я слышала свою музыку. Когда я чувствовала её всем своим телом. Пропускала сквозь себя так же, как и жёсткая подушка когда-то мои неустанные слезы.
Джаз был чем-то большим, нежели простой мечтой. Он был целью всей моей жизни.

Проводя часы в грёзах, я не замечала ничего вокруг. Ни как тянется время, ни как на город опускаются мягкие сумерки. Не услышала даже стука в дверь. Я очнулась лишь тогда, когда передо мной, с живым обеспокоенным лицом остановилась девушка моего возраста. Невысокого роста, с большими голубыми глазами, белоснежной кожей и тёмными убранными волосами. Её серая шляпка немного съехала в сторону, ворот такого же серого плаща чуть распахнулся. Она была одета неброско, очень скромно, но со вкусом.

— Простите, мэм. Я Долорес, ваша личная горничная. Кхм... Вы себя плохо чувствуете? Мне нужно кого-нибудь оповестить или принести какие-то лекарства? — девушка робела, обращаясь ко мне, однако беспокойство в её тихом голосе звучало на удивление искренно.

— Прошу прощения, я немного задумалась. Рада познакомиться, Долорес. Хорошо, что именно вы будете мне... Служить, — я улыбнулась ей также искренно, обрадованная возможностью подружиться. Друзья, кем бы они ни являлись, были мне нужны.

Она улыбнулась мне в ответ, а после в комнате воцарилась неловкая тишина. Ни она ни я не знали что делать и что говорить. По  смущённому виду Долорес был заметен её первый рабочий день. Меня же гложили мысли о том, где дядя Арчибальд её отыскал, из какой передряги вытащил. И возможны ли бреши в репутации Долорес?
Тишина становилась невыносимой. На бюро тихо тикали часы, с улицы доносился отдалённый гул, в коридоре слышались приглушённые торопливые шаги, где-то зазвенел телефон. Жизнь текла своим чередом, но будто бы обошла стороной мою комнату.

— Что-то не так? — спросила я у горничной, не выдерживая более тишины.

— Простите, мэм. Я немного задержалась в дороге и по приезде сразу же поспешила к вам, но сейчас... Сейчас я бы хотела переодеться с дороги. А после сразу начать свою работу.

— Да, разумеется. Ты знаешь, где твоя спальня?

Долорес удивлённо уставилась на меня. Затем подошла к неприметной в углу двери, а открыв её, отошла в сторону.

— В хороших комнатах всегда есть две смежные: одна для личной прислуги, вторая отведена под ванную. Я думала вы знаете об этом, мэм.

— Ах, конечно. Просто я не сразу заметила эту дверь. Она надёжно скрыта за шкафом.

Долорес вежливо кивнула, скрываясь за дверью своей комнаты.  Я же вновь взглянула на чуть смятые листы. Горничную я знала самую малость, поэтому доверять ей такие ценные для меня бумаги я пока что не стану. Исписанные листы отправились обратно на дно несессера, а он, в свою очередь, в маленький выдвижной ящик в прикроватной тумбочке.
Как только всё было сделано, по комнате раздался оглушающий звонок телефона.