-21-
(от лица Аморе)
Я не спала.
На кухне было тихо. Кофе медленно наливался в чашку, а я, облокотившись о столешницу, смотрела в окно. Эйден был во дворе. Он тренировался с раннего утра — как будто пытался вытравить что-то из себя. Или наоборот — нарастить внутри броню.
Я не мешала. Я просто смотрела.
Он знал, что я наблюдаю. Но не оборачивался. Ни разу. Ни одного лишнего жеста. Только удары, шаги, выдохи. Словно каждый его кулак говорил: я здесь, потому что ты меня не выгнала.
И я не выгоню. Пока он сам не предаст.
— Не спишь уже который день, — раздался голос за спиной. Я обернулась. Санте. Мой брат. Вечно контролирующий, всегда рядом. Иногда — слишком.
Он стоял в дверях с чашкой чая в руке.
— А ты следишь за мной, как папа?
— Папа спит. В отличие от вас двоих.
— Я просто думаю.
Санте подошёл ближе, поставил чашку на стол. Посмотрел в окно.
— Он держится. Но это не значит, что ты должна.
— Я не держусь. Я стою. И не отступаю.
— Он был сыном врага, Аморе. Его отец...
— Его отец — мент, который пытался посадить нашего отца десятки раз. Я знаю. Но он ушёл от него. Сам. Сбежал. Сменил имя. И не попросил ни убежища, ни прощения. Только шанс.
— И ты решила, что он достоин?
Я повернулась к брату.
— А если нет — это узнаю я. И я решу. Не ты. Не папа. Не даже мама. Это мой выбор. И я буду отвечать за него.
Санте смотрел на меня долго. Почти молча. Только его взгляд стал жёстче.
— Если он предаст тебя... Я его убью. Своими руками.
— Если он предаст — я тебя опережу. Не сомневайся. Но пока он сражается — он мой.
Позже, ближе к полудню, я встретилась с отцом в его кабинете. Он смотрел на меня, как на взрослую. Не как на ребёнка. И это было куда страшнее.
— Его отец кость в нашем горле, Аморе. Он закон. А мы — те, кого он пытался уничтожить.
— И всё же, пап, я помню, как ты сам однажды сказал: "Не каждый сын — копия отца". Почему же теперь ты сам в это не веришь?
Он медленно встал, подошёл ближе.
— Потому что знаю, как гнила система, из которой он пришёл. Если он вернётся туда... если хотя бы заглянет обратно — нас не спасёт даже твоя любовь.
— Тогда не спасайте. Просто позвольте мне быть рядом с тем, кто выбрал путь к нам. Пока он идёт — я рядом.
Папа кивнул. Жёстко. Но без гнева.
— Это твой выбор.
Ночью я стояла у окна. Обняв себя руками. Он снова был там. Всё в тех же бинтах. Всё с тем же взглядом, как будто каждое моё движение — сигнал.
Я чувствовала: скоро всё изменится. Очень скоро.
За моей спиной послышались шаги. Мама. Она подошла тихо, обняла. Я не повернулась. Только тихо спросила:
— Мама... а ты когда-нибудь прощала тех, кто тебя предавал?
— Я училась прощать. Долго. Иногда — молча. Иногда — с криком. Но настоящим было только одно: прощение не освобождает другого. Оно освобождает тебя.
— Я боюсь, что однажды он станет кем-то другим. Кем-то, кого я не узнаю.
— И всё равно выбираешь его?
— Да. Потому что если я не дам ему шанс стать собой, то это я предам — и его, и всё, во что верю.
Когда я вышла на террасу, он уже знал, что я иду. Повернулся — тихо, не удивлённо. Я подошла и сказала то, что долго держала в себе:
— Мне не важно, кто твой отец. Мне важно, кем стал ты. Но я не могу быть рядом с человеком, который живёт в тени. Если ты выбрал нас — будь здесь. Полностью. Без остатка.
— Я выбрал. Ещё тогда, когда решил спалить документы и уйти от всего, что значит мой отец. Я не за закон. Я — за тебя.
И в тот момент мне стало чуть легче. Не потому что я поверила. А потому что он выбрал правду — до того, как я её потребовала.
Но за стенами дома уже начиналась новая глава. К воротам подъехал чёрный внедорожник. В нём — представитель сил, от которых Эйден когда-то сбежал.
И теперь мне предстояло увидеть: достаточно ли в нём огня, чтобы не сгореть в своей же правде.
В тот день произошло все слишком быстро.
Я вышла из бокового входа на задний двор за ворота, хотела пройтись среди роз — мама недавно пересадила кусты, они пахли больно-сладко, как будто дразнили. Ветер был тёплый, небо — мутное. Я шла, думая о том, как сказать Эйдену, что боюсь. Не его. За него. За нас.
Я даже не заметила, как рядом резко остановилась машина.
Чёрный фургон. Стёкла — в тон.
Где-то в глубине всё заорало, но тело не послушалось. Рывок. Резкий запах тряпки у лица. Хлороформ? Я успела только подумать: глупо... так банально... так по-киношному...
А потом — темнота.
Очнулась я в движении.
Запястья затекли — верёвка. Во рту — привкус крови. Я, наверное, прикусила язык. Глаза щипало от резкого света — кто-то специально включил прожектор, направленный прямо на меня. Тело било дрожью, но я держалась.
Аморе де Ломбардо не плачет. Даже если одна.
Голос где-то слева. Ровный. Холодный.
— Очнулась.
Я не узнала его
— Ты выглядишь не так, как на фотографиях, — продолжил он, подходя ближе. Высокий. Слишком ухоженный. Чересчур уверенный. — Скажу честно — ожидал больше гламура. А ты — смесь пули и молитвы.
— И ты решил, что этого достаточно, чтобы украсть меня?
Он рассмеялся.
— Я не краду. Я возвращаю. Твою семью — в реальность. Тебя — в позицию. А себя — в игру.
Я плюнула в его сторону. Попала в ботинок. Он посмотрел вниз, потом на меня. Не злился. Хуже — он наслаждался.
— Я даже не злюсь. Наоборот. Мне приятно видеть, что ты действительно — дочь Доменико. Жаль только, что твоя любовь делает тебя уязвимой.
— Если ты думаешь, что использовав меня, ты получишь контроль над отцом — ты идиот.
— Я не хочу контроля над ним. Я хочу, чтобы он страдал. И чтобы ты, Аморе, выбрала, за кого кровь.
Он подошёл ближе, взял меня за подбородок. Не сильно. Почти ласково. Но от этого — тошнотворно.
— Эйден, да? Сын полицейского, предателя своей формы и семьи. Он же тебя спас? А теперь — сможет ли?
Я смотрела ему в глаза. Молча. Если бы могла убить взглядом — он уже бы не дышал.
Тем временем в доме.
Санте поднял тревогу первым. Когда обнаружили сломанную калитку с задней стороны сада и окровавленный обрывок кофты.
— Это её, — сказал он хрипло, почти не веря. — Эта кофта, в которой она была с утра. Господи, она...
— Где Эйден?! — взревел Доменико, входя в комнату с револьвером в руке.
Эйден уже был внизу. В оружейной. Перебирал глушители. Он не кричал. Он действовал.
— Мы идём, — только и сказал он. — Найдём. Вернём. Или умрём по пути.
Санте подошёл к нему вплотную.
— Если с ней хоть что-то случится... ты не успеешь попросить прощения.
— Я не буду просить, — ответил Эйден, не поднимая глаз. — Я просто не допущу.
Я знала, что он идёт. Чувствовала.
Но в этой комнате, полной грязных теней, я была одна.
И если они думали, что сломают меня — они забыли одну простую вещь:
Я — дочь Доменико де Ломбардо.
А значит, я вырвусь. Или сдохну красиво.