Фотовспышка

Первая истерика. Первые утешающие объятья от Венира. Первый беспокойный сон.

Жеми все думала, что это совершенно не подходит ей. Объяснить даже самой себе, сформулировать мысль о том, как чуждо ей ощущать нечто сильнее укола иголкой и выражать это так бурно, казалось невыполнимой задачей. Она очнулась в постели завернутая в одеяло, голова раскалывалась на части, глаза веки с трудом отлипли друг от друга. Она попыталась встать с кровати – руки и ноги не слушались. За окном была глубокая ночь, на кухне шумела плита.

– Венир? – позвала она его.

– Я сейчас, – послышался подозрительно счастливый голос. Жеми устало выдохнула: похоже, ей удалось отключиться на пару часов, хотя она совершенно не помнила ничего после короткого разговора с парнем.

На сердце было тяжело, но что-то все равно изменилось; прислушавшись к себе, она поняла: исчезли постоянные спутники, отвращение и вина. Испарились, словно их никогда и не было. Жеми смыла их своими первыми слезами, мощными, как проливной дождь – ей никогда не нравилась такая погода. Больше не нравилась. Все мысли и скудные чувства напоминали ей ландшафты после жуткого шторма – как тот, в котором погибла ее маленькая знакомая много лет назад. Разрушенный фундамент – все то, на чем строилась ее жизнь; крепления – желания и вера; естественные минималистичные декорации – утихшие переживания и решенные вопросы.

Кто я?

– Я – Жеми. Без фамилии, без сковывающих меня отношений.

Чего ты хочешь?

– Отпустить Миколая.

Что тебе необходимо, чтобы сделать это?

– Уехать туда, где не будет людей, трогающих мою душу.

Венир вышел с тарелкой, в которой дымилась каша. Он поставил ее на тумбу у кровати и присел на край.

– Как ты?

– Просто ужасно, я даже не буду этого скрывать.

Парень потускнел и наклонился, чтобы проверить температуру, но Жеми рукой остановила его. Она все еще дрожала, но начала слушаться. Теперь было необходимо сделать так, чтобы и Венир послушался.

– Венир, зачем ты приехал сюда? Снова бежишь за мной?

– Зачем ты так? Жеми, ты уверена, что хочешь сейчас говорить об этом?

– Именно сейчас об этом и нужно сказать. Я все решила – и говорила тебе это. Мне не нужен брак, мне не нужны отношения. Мне нужна я сама, понимаешь?

– Нет, и никогда не пойму.

То ли дело было в молодости, то ли в том, что влюбленность настолько застилала здравый смысл для Венира, что он не мог адекватно воспринимать слова девушки. И это было то, что отличало молодые горячечные чувства от настоящей любви. Жеми не была готова вырасти сильнее, чем она была сейчас, но и поддаваться чужим желаниям уже не соответствовало ее ожиданиям. Венир, который всегда понимал и поддерживал, вел себя не больше, как собака, побитая, но преданная, даже когда хозяин бьет и пинает ее, когда лишает ее конечности или глаза, а она продолжает его любить. Жеми считала это слишком жестоким, но он не был собакой, и ей больше не нужен был проводник в реальный мир. Хотелось прощупать свободу собственными руками, даже если придется идти на ощупь и рисковать.

– Тогда не понимай. Я не буду пытаться объяснить тебе. Ты можешь продолжать меня преследовать, можешь лелеять надежду на то, что я однажды приду к тебе и скажу, что была неправа. Но не смей перекладывать на меня эту ответственность. Кто бы тебе не сказал, что ты можешь сделать меня счастливой, – я сама – уверяю тебя – буду чувствовать себя несчастной рядом с любым человеком. Мне нужно одиночество.

Венир не мог принять этого, к большому сожалению. Но Жеми не нуждалась в его разрешении или мнении.

– Уезжай домой. Я пробуду здесь еще несколько дней, и будет здорово, если ты не будешь мне мешать.

Она старалась задеть, обидеть его, как сделала полтора года назад – когда он ушел и больше не пытался наладить контакт. Этого будет достаточно.

╔═╗╔═╗╔═╗

В списке дел Жеми было ровно четыре задания. Она хотела выполнить каждое из них как можно скорее, поэтому не теряла времени зря: на следующий день, проведя всевозможные процедуры по снятию красноты и отека с лица, девушка созвонилась с Иноем и предложила ему выкупить ее акции. Он заявил, что это займет около недели, но если они поторопятся, то справятся быстрее.

Всю неделю она гуляла по Хельсинки, начала фотографировать все то, за что цеплялся ее глаз, – так прощалась с городом. Жеми устраивала сессии Парижу, Буживалю и Пессаку, и хоть тогда она еще не знала, что это были последние кадры, ей казалось правильным попрощаться. Так было принято у людей. В один из дней после встречи с Иноем и Миричем, который входил в совет акционеров, девушка решилась и пригласила Кафи на обед. Она не хотела извиниться или получить еще какие-то объяснения, только хотела вернуть то, что хранила в память брату и от чего не могла избавиться иначе, как отдать истинному владельцу.

Жеми сидела у окна, вдыхая аромат горячего коричного чая, – Кафи ненавидела корицу, но нельзя было сказать, что она заказала именно его намеренно. Девушка вошла в ресторан подобно императрице: благодаря Миричу она была богата и не гнушалась демонстрировать это. Жеми было любопытно: любила ли она Миколая хоть немного?

– Зачем позвала? – все те же грубые интонации. Она нападала, чтобы защититься. Предсказуемо и очень зря. Тратить энергию, когда Жеми не собиралась сражаться.

– Кое-что отдать. Ты умерла раньше, чем Миколай подарил тебе его, но сейчас он висит тяжелым грузом на мне: и продать не могу, и оставить тоже.

– Поэтому хочешь, чтобы тяжело было мне? – усмехнулась Кафи, сложив руки на груди. Она сделала заказ, после чего продолжила разговор. – Так что это?

Жеми покопалась в сумке, прежде чем достать оттуда бархатную фиолетовую коробочку. Девушка нахмурилась:

– Что там?

– Открой – и увидишь, – просто ответила Жеми и положила подбородок на руки, с любопытством разглядывая меняющиеся выражения лица Кафи. Фейерверк. Разумеется, она была в курсе, что там лежало. Догадывалась, и надежда на то, что ее мысли были неверны, разрушалась с каждым мгновением, как под ловкими пальцами, привыкшими к прикосновениям к подобным футлярам, открывается крышка.

Коробочка выпала, словно в ней был человеческий палец, а не обручальное кольцо. Из груди вырвался смешок – Жеми не смогла сдержаться.

– Что, проклятье колечко? Я не знаю, нужно тебе или нет, но для Миколая оно многое значило.

– Он купил его к моему пятнадцатилетию, да? – по лицу Кафи пробежала судорога. – Я думала, что он шутил, когда говорил о свадьбе.

– Ну нет, раз уж я вышла замуж в шестнадцать, думаешь, Миколай не был серьезен? – реакция девушки оказалась более чем забавной, и Жеми ощутила, как с сердца спадает этот неприятный осадок, который остался после их разговора. Он не был закончен. – Он любил тебя больше всего на свете. И, может, я не должна бы этого говорить, но Миколай не попрощался со мной перед тем, как умереть. Ты дала ему такое право, потому что он не смирился с твоей смертью. Знаешь, может быть, ты права, но ты действительно поступила подло. Для себя – правильно, но для других людей – нет. Надеюсь, тебе не придется жить с этим до конца дней, потому что я не испытываю ненависти ни к тебе, ни к кому бы то ни было. Просто проживи остальную жизнь без сожалений.

Кафи закрыла лицо руками. На безымянном пальце, над обручальным кольцом, блестел бриллиант – аккуратный и изящный, какой Кафи помнил Миколай.

Жеми встала из-за стола, напоследок положила руку на ее плечо в знак поддержки и вышла на улицу. В большом окне было видно, как девушка целует запоздалый подарок, роняя на руки черные слезы.

«Непрезентабельно, но в кои-то веки искренне», – усмехнулась Жеми. Оставалось еще два пункта.

Разговор с мамой вышел короче, чем ожидалось. Ее ослабший голос, постаревшее лицо, даже в экране телефона выглядящее пугающе-нездоровым, удивили Жеми, пусть и недостаточно сильно, чтобы действительно не поверить в услышанное.

– Я уезжаю в Россию, Жеми. Через два дня.

– Что произошло?

– Знаешь, детка, потеря ребенка порой слишком сильно подкашивает. Со дня смерти Миколая я не нарисовала ни одной картины. Врач советует мне уехать куда-нибудь подальше, где ничто не будет напоминать мне о нем. Выписал килограммы таблеток – и толку? Мне ничто не помогает, поэтому я решила уехать. В России умирали самые стойкие из семьи Д'Авор, может, я и не такая, конечно...

– Конечно, ты сильная, мам, – перебила ее Жеми. – Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Спасибо, что всегда заботилась обо мне. О нас.

– Жеми, ты не собираешься вернуться, да? – вопрос был полон уверенности, Жеми лишь кивнула. – Ну ничего. Я надеюсь, что ты навестишь нас с отцом в Петербурге.

– Обязательно скажи, если будешь чувствовать себя хуже или лучше – и я тут же приеду, ладно?

– Останешься в Финляндии? Как тебе там?

– Элин была очень гостеприимна, и я сделала все, что собиралась, так что и сама скоро улетаю.

– Куда?

– В Австралию. Хочу посмотреть на страусов.

Оликка рассмеялась. Ее тусклый голос хрипел, и смешки выходили тяжело. Она действительно не смогла справиться с потерей.

– У нас обеих страсть к большим животным. Страусы тоже умирают достаточно рано.

– Ты все продолжаешь шутить, это хороший знак.

– Просто я рада слышать твой голос. И видеть тебя. Ты выросла так быстро.

– Будь осторожна, мам, хорошо? Я еще позвоню.

Один. Осталось купить билет на самолет.

На погасшем после звонка экране телефона высветилось уведомление: у вас восемьдесят восемь пропущенных. Бесконечное число.

«Нужно будет сменить сим-карту», – между прочим промелькнуло в голове.

Телефон завибрировал. Восемьдесят девять. Действительно надо.