Глава 30
Даша
Страшно. Настолько, что я боюсь сделать лишний вдох. Вдруг, он окажется слишком громким, слишком раздражительным для человека в черной маске, сидящего напротив нас. Инстинктивно жмусь к Вилке. Она обнимает. Упирается подбородком мне в висок, а у меня слезы по щекам в этот момент без остановки катятся.
Нас запихнули в фургон, часть задних сидений которого просто демонтирована. Мы с Вилкой сидим на расстеленном на полу брезенте. Он холодный. Даже мой длинный пуховик не помеха этому холоду.
Когда человек в маске отворачивается, решаюсь посмотреть на Вилку. Она выглядит сосредоточенной, словно решает какую-то задачку на логику. Внимательно рассматривает этих людей, салон машины, и пейзажи, что промелькивают за плотно тонированными стеклами. Нам не завязали глаза, только руки. Запястья ноют. Кожа в местах, где стянута веревка, чешется и будто горит.
— Что нам делать? — шепчу совсем не своим голосом. — Кто эти люди?
— Не знаю. Бред, — Ви хмурится. — Они подставные. Это Вэл. Розыгрыш. Для меня.
Онн говорит твердо, но я вижу. По ее глазам вижу, что не уверена до конца. Не знает, правда, ее домысли или нет.
Перевариваю ее слова секунды, и они мгновенно напарываются на протест в моем сознании. Так не бывает. Так не разыгрывают. Даже они. Несмотря на все свои дурацкие игры.
Отчаяние смешивается со злостью, и она быстро становится во главе. Я злюсь. На этих людей, конечно. Но вымещаю ее на Малышенко. Не могу держать себя в руках. Не могу.
— У них оружие, — шиплю, будто наглоталась кислоты. — Ты видишь? Оружие! — звучу осуждающе. — Это не розыгрыш. Так не разыгрывают! — всхлипываю. Голос срывается, и мой писк становится громче.
«Сторож» реагирует молниеносно. Поворачивается и тычет дулом автомата практически мне в лицо.
Сжимаюсь, скребу пятками по полу, чтобы отстраниться. Исчезнуть. Мой плач превращается в скулеж. Ви тут же перекидывает руки мне через голову. Ее зафиксированные запястья оказываются у меня под грудью. Получается, обнимает. Крепко. Закрываю глаза.
Они отобрали у нас телефоны. Лишили связи, и, возможно, вообще хотят лишить жизни. Если бы только папа сейчас был здесь. Если бы он только был рядом.
Глотаю слезы. Глотаю все свои всхлипы.
Как же так произошло? Что произошло с моей жизнью за эти полгода? Как же так?
Когда машина тормозит, в какой-то промзоне, задние двери фургона открываются, и нас пластом стаскивают на снег. Резко, больно, агрессивно.
Снег царапает кожу на щеке и попадает в рот. Отплевываюсь. Тру замерзшими и связанными руками лицо, продолжая лежать в позе эмбриона. Когда меня дергают за шиворот с земли, Ви поднимается на ноги.
— Руки убери от нее. Слышишь? Харе. Я выкупила, это розыгрыш. Где эти придурки? Эй! Вылезайте, черти! — кричит на всю улицу.
— Девка, ты кукухой поехала?
Они смеются. Тот, что удерживает за капюшон, толкает меня к зданию. Открывает железную дверь и бросает навстречу темноте. Падаю на колени, не сразу соображая, что веревки на моих запястьях больше нет. Отползаю к стенке, в момент, когда Вилку тоже сюда заталкивают. Она сопротивляется, орёт что-то. Но я настолько раздавлена морально, что слух отключился. Реву, и все. Слова доносятся лишь урывками.
— Лям баксов, и вас отпустят. Готов твой батя раскошелиться?
Они говорят это не мне. Точно не мне.
Дышу. Медленно. Глубоко.
Чувствую, что Ви рядом. Она меня обнимает. Она мне что-то говорит, ее дыхание обжигает кожу. Она так близко, но я ее не воспринимаю.
Когда зажигается свет, становится еще более жутко. Обшариваю комнату взглядом. У стены стоит кожаный диван, материал на ручках которого уже давно потрескался. Жмусь к Вилке сильнее. Переступаю с ноги на ногу. Я замерзла. На мне теплые колготки, платье, пуховик и короткие ботинки. Они даже не зимние.
— Холодно, — шепчу, ощущая, как тает оцепенение.
Ви сжимает мои ладони, подносит их ко рту и отогревает своим дыханием продрогшие пальцы.
— Что, если нас никто не спасет? Что мы будем делать? — смотрю ей в глаза.
— Не думай об этом. Ладно? — утягивает меня к этому дивану.
— Как? Как об этом не думать? — всхлипываю.
— Расскажи мне что-нибудь.
Знаю, что она хочет меня отвлечь. Хочет помочь мне. Знаю и сознательно на это ведусь.
— Рассказать?
— Да. Что ты чувствовала, когда впервые меня увидела?
— Злость, — отвечаю не думая. — Я так злилась. Ты же все сломала. Я уже тогда знала, что ты все сломаешь, — вытираю непрошеные слезы. — Мою привычную жизнь, Ви. Я знала, но потом, потом влюбилась.
— В меня?
— В тебя и во все то новое, что со мной происходило. В эмоции, слова. У меня каждый раз сердце громче бьется, когда ты рядом, — шепчу, обхватывая ладонями ее шею. — Так, странно сейчас, так хочется поделиться с тобой. Всем. Каждой прожитой эмоцией, каждой мыслью.
— Ты такая красивая, Даша.
Она обхватывает ладонями мои щеки. Прижимается губами к губам. Медленно, будто бы даже мучительно. С закрытыми глазами. Она вообще редко закрывает глаза при поцелуях. Очень редко. Сегодня практически исключение.
— Тебе страшно? — спрашиваю, затаив дыхание.
— Наверное, — бормочет мне в губы. — Я не верю, что это правда.
— Ты до сих пор думаешь, что розыгрыш? Если ты догадалась, какой смысл нас здесь держать? — всхлипываю. — Какой же смысл?
— Убедить в том, что все по-настоящему.
— Ты так делала? Играла так? Разыгрывала?
— Делала.
Сердце екает. Во рту пересыхает. Говорить тяжело. Дышать трудно.
— Зачем? — искренне не понимаю. Не могу уложить в голове. Это же бред.
Ви упирается в мой лоб своим, чуть сильнее сдавливает мои щеки пальцами. Глаза у нее по-прежнему закрыты.
— Со стороны это бывает весело, — произносит тихо, но отрывисто, прямо в мои губы. Почти целует, но на деле, просто прижимается к ним своими.
— Это дико.
— До тебя я этого не понимала, Даша. Многое не понимала. Ты такая особенная, — треплет мои волосы, а потом хаотично убирает их за уши. — Я никогда не встречала таких, как ты. Понимаешь? Я это поняла в тот день, когда увидела тебя впервые. Ты лучше других. Ты лучше всех. И ты совсем не моя, — шепчет отчаянно.
— Я твоя, — всхлипываю, — как это не твоя? Ты же сама говорила, что влюблена.
— Что люблю.
— И я тебя. Я тебя тоже очень люблю. Это стремно, наверное, — опускаю взгляд, — но, мне кажется, кажется, что это навсегда. Все, что между нами навсегда.
— Навсегда? Ты правда так думаешь?
— Я не знаю. Я…да…я так думаю. Что ты и я, это навсегда, Вилочка.
— Даш…
Ви тянется ко мне, усаживает на свои колени. Обнимает. Целует. Воздуха не хватает. Мурашки. Легкая дрожь. Мое тело перестает мне принадлежать. Голова отключается. Меня окутывает нежностью, а сердце щемит от любви, от красивых слов, от ласковых прикосновений. Душа разлетается на части в эти секунды. Мы только вдвоем. Мы не знаем, что будет дальше…
Я не понимаю, как случается все то, что случается дальше. Но оно происходит…мы сливаемся воедино. Теперь мы одно целое.
* * *
Ви наносит удар за ударом. Бьет и бьет Кудякова, пока я стою в стороне. Стою и смотрю, как снег окрашивается в красный, и не чувствую жалости. Ни капли. В голове не проскальзывает даже намека на мысль, оттащить Малышенко. Утихомирить. Сказать, что так нельзя.
Впервые в жизни я не чувствую ничего к живому человеку. Совсем. Это пугает. Но после всего, что мне пришлось пережить из-за Вэла…
Мне его не жаль. Он это заслужил. Сегодня точно заслужил.
Ви оказалась права. Это был розыгрыш. Вот такой дикий, безжалостный розыгрыш от ее друзей. От ее друга. «Вызволять» нас приехал только Кудяков. Веселый, и почти в первые же секунды получивший по лицу.
Еще немного, и на улице начнет смеркаться. Мы просидели здесь несколько часов. Вдвоем. Гадая, что же это все — розыгрыш или реальность?
Накидываю на голову капюшон и развернувшись на пятках, бреду в сторону дороги. Судя по шуму, трасса тут недалеко.
В груди скопились слишком противоречивые чувства. Я раздавлена, сломлена, я в очередной раз убедилась, что добро субъективно, а зло поджидает нас на каждом шагу. Кто-то прикрывает его смехом, как Вэл, а кто-то вбирает из него в себя пользу, как Ви.
Обнимаю себя и шагаю вперед. Под ногами хлюпает подтаявший снег, ветер до костей продувает. Когда слышу голос Малышенко позади, не останавливаюсь. Слишком много негативных эмоций. Слишком много боли.
Какая же я все-таки дура! Нельзя думать, что в каждом человеке есть что-то хорошее. Просто нельзя. Друзья Вилки, они вот такие. А она сама? Кто она? Она поступала так же? Поступала. Она сама сказала, что участвовала раньше в подобном. Получается, она такое же зло. Зло в человеческом обличии.
Я ведь умудрилась в нее влюбиться. Умудрилась потерять голову. Впустила ее в свою жизнь, позволила стать первой почти во всем. Наверное, если бы Ви сегодня не притормозила, я бы с ней переспала. В этом ужасном месте, полностью отключив мозг. Ведомая страхами и адреналином.
В какой-то момент она просто гораздо крепче, чем обычно, меня обняла. Зафиксировала просто, и сама замерла. Мы так минут пятнадцать просидели, не двигаясь.
И все это, оно было громче любых слов. Мы слились воедино. Она не позволила мне перейти черту и осталась за ней сама. Кто же мы, если не одно целое теперь?
Но как такое возможно, если она зло?
Я люблю ее. Несмотря ни на что. Злюсь, но люблю. А еще понимаю, что она тоже меня любит. Иначе, иначе бы просто воспользовалась сегодня ситуацией. Точно бы воспользовалась.
— Даша! — Ви ловит меня в кольцо своих рук. Тормозит. Прижимается щекой к щеке. Фиксирует так крепко, что я не могу пошевелиться. — Я тут ни при чем. Слышишь? Я только догадывалась. Я же тебе говорила. Даша…остановись. Куда ты идешь?
Брыкаюсь. Хочу, чтобы она отстранилась. Чтобы не трогала меня. Но она только крепче меня сжимает.
Я ее слышу. Я все понимаю. Я знаю.
Она ни при чем. Сегодня. Со мной. Но раньше?
— Я хочу домой.
— Поехали ко мне. Тебе нельзя домой так, — осматривает меня с ног до головы, немного отстранившись.
— Что будет в следующий раз, Ви? — спрашиваю шёпотом. — Что придумают твои друзья завтра? Или через неделю, что? Мне страшно и мерзко. Это ни капельки не весело. Это грустно. Это больно. У меня щека поцарапана, — касаюсь кончиками пальцев пораненой кожи. — Я упала на снег и поцарапалась, — всхлипываю. — Мне было больно. Очень страшно и больно.
— Мы не друзья с ним больше. Слышишь? — Ви задыхается на этих словах. — Я выбираю тебя. Я всегда выберу тебя, Даша. Ты сама говорила, что это навсегда. Получается, врала?
— Говорила, — вытираю слезы. — Не врала.
Виолетта разворачивает меня к себе лицом, заглядывает в глаза. Долго и пристально смотрит, а потом рывком прижимает к груди. Обнимает. Фиксирует ладонью шею, второю прижимает мне между лопаток.
Я слышу, как громко колотится ее сердце. Так громко, будто вот-вот выпрыгнет.
Обнимаю ее в ответ. Нерешительно. Даже робко. Обнимаю. Тяну носом воздух у ее щеки, мажу губами по холодной коже.
— Я вызвала такси, скоро будет тепло.
Она говорит совсем тихо. Я не дышу в этот момент. Чувствую только, как сжимается сердце. Ви права, мне нельзя вот так домой. Да я и не хочу сейчас, не смогу держать себя в руках. Не смогу себя не выдать.
Когда приезжает такси, забираюсь в салон и прилипаю к окну. Чувствую, как Ви прижимается ко мне, обнимает. Смотрю на ее руки, у нее снова сбиты костяшки. Вздыхаю, а когда мы приезжаем в дом Малышенко первым делом, на автомате произношу:
— Тебе нужно обработать руки.
— Потом, — Ви утягивает меня в свою комнату. Мы проходим вглубь дома в куртках и обуви. Раздеваемся только на третьем этаже.
Насколько я помню, банкет в честь дня рождения Вилки начнется в семь вечера. В закрытом загородном комплексе попасть в который, в обычной жизни, можно, лишь, если ты член клуба.
Снимаю пуховик, бросаю его на кресло, в которое сама же опускаюсь, чтобы снять ботинки.
Малышенко уходит в ванную. Слышу, как там шумит вода. Трогаю себя, чтобы убедиться, что физически я в порядке, правда, когда Ви возвращается в комнату, вздрагиваю. Она это видит, притормаживает, но потом снова возобновляет шаг. Подходит вплотную и опускается передо мной на корточки.
Замечаю у нее в руках какой-то пузырек и ватные диски. Она выплескивает на них жидкость, и прижимает диск к моей поцарапанной щеке.
— Щиплет, — морщусь.
Ви тут же дует на место ранки, а спустя секунды, целует чуть ниже.
Когда наши взгляды встречаются, я вижу в глазах Виолетты печаль. Она выглядит задумчивой и грустной.
— С днем рождения, — произношу едва слышно, совершая неловкую попытку улыбнуться.
— Спасибо, — выдыхает, а потом ухмыляется вот в этой своей наглой манере. Эта ухмылка наполнена глубоким скептицизмом сейчас. — Я очень тебя люблю, Даша.
— И я тебя люблю.
— Пообещай, что это навсегда, что бы больше не случилось.
— Обещаю.