ЦУГЦВАНГ

4 апреля, суббота

Пополнился Список.

Все пошло не по плану.

Я знал, что каждую субботу Трельбицкий заканчивает свою учебу в три часа по полудню, у главного входа встречается со знакомым, они идут в сторону общежитий, там переодеваются и — в лес через дорогу, и в течении двух‐двух часов с половиной бегают. После возвращаются, около часа сидят в общежитии, а потом Трельбицкий спешит на остановку, чтобы успеть на последний автобус. Поэтому я, взяв с собой термос чая, сидел в машине с самого утра, дожидаясь назначенного времени. Тихо была включена аудиокнига с очередным французским романом, который я должен прочитать к предстоящему экзамену. Но самому браться за книгу было бы большой тратой времени. В свободное время я одолел немецкий романтизм, на половину изучил английскую литературу, а вот французская не шла. Поэтому решил слушать. Что‐то я должен запомнить.

Моя игра в снайпера потерпела фиаско. Я так долго выбирал удобное местечко, ракурс, чтобы в парке прикончить Трельбицкого, но как назло ни одна душа, кроме него самого там не появилась. А мне нужны свидетели. Без зрителей было бы глупо выпускать пулю. Поэтому и решил перенести все на несколько часов попозже, пришить его во время пробежки.

И я вышел из машины, обошел ее, сел на капот и разминал руки. Сидеть несколько часов в машине — это очень мучительное наказание, особенно когда не можешь отвлечься на что‐то другое, а продолжаешь статично сидеть и пристально следить за главными дверьми университета. И ждать.

— Максим!

Я вздрогнул, не ожидая услышать чего‐то подобного, но через секунду понял, что слух меня не обманывает. Ровно так же, как и мои глаза. Ко мне с противоположного конца здания бежал Трельбицкий, махая руками.

Сказать, что я был в шоке и на мгновение потерялся во времени, это ничего не сказать. Что он тут делает, если у него вовсю сейчас идут занятия?

— Максим! — он подбежал, дыхание было чуть сбито. — Привет. Я — Миша. Мы виделись на Машином дне рождения, помнишь? Неделю назад.

— Помню.

— Слушай, ты мне не поможешь?

Я замешкал с ответом.

— Максим, пожалуйста. Там не долго.

Он мне вкратце рассказал, что сегодня к ним в университет приехали преподаватели из других вузов и даже из других городов, поэтому отменили занятия, заменив их открытыми лекциями, которые ведут эти самые гости‐преподаватели. После этого планируется небольшой фуршет, но для этого следовало приготовить одну из аудиторий, сдвинуть столы и принести стулья. Один из ответственных заметил Трельбицкого, слонявшегося по коридорам без дела, и перекинул на него заботы с перестановкой мебели. А ему тяжело в одного таскать все, поэтому сам пошел на поиски соратников. Никого не нашел, зато заметил меня из окна, когда я вышел из машины проветриться. Как все было не предусмотрительно с моей стороны.

Я согласился на помощь.

Пока мы шли к университету, Трельбицкий все же задал вопрос, который я ожидал со страхом. Но страх по сути не обоснован, ибо вполне логично было спросить, что я тут делаю. Придумал историю, что жду свою девушку, которая здесь учится. Кажется, ответ его вполне удовлетворил. Было весьма комично, если бы он отпустил шутку о том, что я за ним следил, ибо меня тут ни разу не видел. Все почему‐то часто шутят на эту тему. Точнее, сначала говорят: «А я думал, что ты следишь за мной», а потом смеются, будто это новехонький анекдот. Забавно наблюдать за людьми, когда они смеются, а ты знаешь, что это правда. Как там? В каждой шутке есть доля правды? Так вот, иногда не доля. И смешно только тем, кто не в курсе о размере этой доли.

Уже на крыльце у меня родился вполне здравый вопрос: как я попаду в университет? Трельбицкий дал мне свой пропуск.

— И что мне с ним делать?

— Приложи на турникете к белому треугольнику и сразу проходи.

— А ты как?

— Я по студенческому пройду. Скажу, что забыл пропуск.

Мы зашли внутрь. Трельбицкий пошел к охраннику показывать документ и объяснять выдуманную ситуацию. В этот момент я был уже около дальних турникетов и пытался приложить пропуск, но никакого белого треугольника не видел. Ни красного, ни зеленого, даже кружочка не было, не то, чтобы треугольника. Мое рассеянное состояние привлекло женщину в форме, которая только что пропустила Трельбицкого.

Она в два счета поняла, что мы пытаемся ее надурить. Забрала у меня пропуск и отдала законному владельцу. Правда перед этим прочитала нотацию по поводу того, что делать так нельзя, пригрозила мне полицией, а Трельбицкому — отчислением за такую выходку. Мы постарались доходчиво ей объяснить цель нашего проникновения, после чего она взяла минуту на раздумье и впустила меня, приказав выйти обратно через нее.

Странно, я стал сомневаться в ее компетенции. Она впустила совершено незнакомого, неизвестного человека в учебное заведение просто так. Не спросила паспорт или другие документы, не проверила мой рюкзак, ее не смутил капюшон, который я натянул на лицо, чтобы не засветиться на камерах наблюдения. Я возмущен в том плане, что любой прохожий может сюда зайти. Но я и благодарен тому, как она халатно поступила. Кто знает, что было, если она увидела бы оружие в моем рюкзаке. Или как бы поступила, заметив, что я разворачиваюсь и иду на улицу после ее просьбы показать паспорт и содержимое рюкзака.

Мы поднялись на нужный этаж и в течении получаса таскали стулья из одного крыла корпуса в другое крыло. После этого нас попросили перенести какую‐то аппаратуру, и нам поможет один лаборант. Однако он был занят и отправил нас на двадцатиминутный отдых, пока сам не управится со своими делами.

Все шло не по плану.

Трельбицкий повел меня на первый этаж в столовую, чтобы выпить кофе. По разговору, который шел между нами во время перетаскивания мебели, я понял, что сегодня он и не собирается бегать со своим знакомым как обычно. Он планирует уехать куда‐то со своим другом, который должен был за ним заехать. Я продолжал накидывать варианты, чтобы усовершенствовать или изменить свой план, разваливающийся на части. К новой слежке я не готов, да и бесполезно это. Трельбицкий знает мою машину, а времени на поиски новой у меня нет. Помимо этого, я без понятия куда они едут, на сколько, кто там будет и сколько человек. Переносить дело не было возможности.

Мы взяли по кофе и кексу. Разместились у дальней стены. Трельбицкий сказал:

— Пойду руки помою.

Я кивнул, а после тоже направился в туалет, мол, идея помыть руки перед едой была неплоха. Зашли в туалет; Трельбицкий скрылся в кабинке.

Я смотрел на свое отражение в зеркале, пытаясь придумать хоть что‐то в этой идиотской ситуации. Есть! Что можно придумать лучше, чем «громкое дело», о котором меня так просили. Дальше события развивались сверхбыстро.

Взглянул на окно — оно на проветривании. Открыл кран. Зажурчала вода. Сунул руку в рюкзак, нащупал глушитель. Заметил, что Трельбицкий выходит из кабинки. Я развернулся к нему спиной, в рюкзаке закручивая на пистолет глушитель. Снял с предохранителя. Развернулся и в упор выстрелил. Трельбицкий упал. Я сунул оружие обратно, выключил воду, перешагнул и запрыгнул на подоконник. Открыл окно, спрыгнул вниз, прикрывая лицо капюшоном, придерживая лямку рюкзака, скользнул на парковку, в машину, выехал на дорогу и направился к выезду из города. Притормозил через час у железнодорожных путей.

Рядом околок. Я пошел к нему, захватив лопату и бензин. В центре околка вырыл яму глубиной в метр, бросил туда оружие, сняв глушитель перед этим, вылил в яму бензин. После чего забросал все землей, сверху присыпал грязным снегом. Вернулся к машине, двинулся вперед, вдоль железной дороги, пока не выехал на проселочную дорогу. Повернул в город.

Я был дома, когда мне позвонили.

— Добрый вечер. Уже все в курсе о случившемся. Как вам это удалось? — голос Вероника полон сладостной иронии и восторга, что меня замутило. — Браво. Вы полностью окупили все мои расходы. Ну и отлично отработали свое. Завтра я пришлю вам вторую половину суммы.

— И сверху. Пятьдесят процентов. Я рисковал.

— Двадцать процентов сверху.

— Что?

— Ладно. Двадцать пять.

— Вы уверены, что со мной можно торговаться?

— Хорошо. Деньги завтра вышлю...

— Я хочу личную встречу. Пришлю утром адрес, и вы сами принесете мне деньги.

Она помолчала, но согласилась. Хотя по голосу было заметно, что делает она это неохотно.

Редко мне ставили условие или пытались сбить цену. Однако с женщинами это первый раз. Вот почему я не люблю работать с женщинами, они почему‐то думают, что все в их власти, они могут управлять ситуацией как им заблагорассудится. В этом они не правы. И одна из них это только что поняла.

6 апреля, понедельник

Сегодня не пошел в универ. Во‐первых, очень много событий произошло, что стоит обдумать. Во‐вторых, просто проспал. Проснулся с Тасей.

Вчера утром выслал сообщение той самоуверенной даме, что жду ее через сорок минут в кафе в центре. В это время я уже сидел там и ждал заказ из овощного салата, омлета с грибами, черного чая и блинчиков с шоколадом. Успел вкусно позавтракать прежде, чем Вероника появилась в заведении.

Думал ли я о ней? Несомненно. Из‐за произошедшей ситуации мне хотелось сообщение с адресом прислать днем, чтобы она, волнуясь, все утро провела в ожидании встречи со мной. Но передумал. У ее мужа такое горе, она обязана его поддержать, поэтому отлучка посреди бела дня вызвала бы уйму вопросов. Поэтому я позвал ее утром.

К тому же, что может быть любопытнее, чем глаза заказчиков. Они всегда выражают разные эмоции относительно нашей встречи. Особенно последней встречи, когда мне приносят деньги.

На моей практике были и такие, чьи глаза сверкали от слез, губы дрожали, будто бы они только сейчас поняли какой ужасный поступок совершили. Что теперь им с этим придется жить, и каждую ночь теперь их будет посещать моя «цель» и давить на совесть, и насмехаться над слабостью. Тут нужно постараться не сойти с ума и самому не застрелиться из чувства вины.

Но есть и другой тип заказчиков. Они приходят на последнюю встречу как на красную дорожку, будто бы их окружают десятки фотографов и журналистов, что с жадностью хотят взять у них интервью: «А как вам пришла в голову эта удивительная мысль?» Заказчики гордо входят, светятся и подают мне вторую часть суммы с такой псевдоблагородной миной, будто бы они только что дали денег бедным и немощным, буквально спасли народ Африки.

Есть и адекватные, но это экзотика в моем мире. Чаще мне приходится иметь дело с теми, кто свято уверовал в то, что все сделал правильно и кровь «цели» запачкала лишь мои руки, а они остались с чистенькими и накрахмаленными манжетами. Только, увы, это все неправда. Я лишь тот, кто доставил пиццу. Я выполнил свою работу. Свою. Работу. Не я захотел пиццу. Я лишь ее привез. Просто посредник между желаемым и действительным.

Это одно из немногих кафе, что начинают работать уже с восьми утра. Без четверти девять Вероника сидела напротив меня.

Я предполагаю, что всю ночь они пробыли в полиции, больнице, университете, морге на опознании. Вероника облачена в безупречный, слегка вульгарный траур. Она заказала кофе и протянула мне скоросшиватель. Внутри него было около тридцати белых листов, а в центре файл с белым конвертом. Внутри деньги.

— Мне стоит пересчитать?

— Прямо здесь? — Вероника, потеряв самообладание, чуть не опрокинула только что поданный кофе.

— А что здесь такого? Я пересчитываю свои собственные деньги.

— Здесь ровно. Вся сумма. — Чуть понизив голос, она спросила: — Вы сказали, что был риск. Надеюсь, вы не оставили следов?

— Не оставил.

Сам я похвалил себя за то, что удосужился не снимать кожаные перчатки, когда передвигали столы и стулья, заходил в столовую и туалет. Моих отпечатков там не должно быть.

Оплатил завтрак и кофе Вероники новенькой купюрой из конверта, сдачу оставил приветливому официанту. Поехал домой. Посвятил день уборке квартиры.

Уже ближе к вечеру в домофон позвонила Тася. Я ее совершенно не ждал, отчего ее появление было для меня в высшей степени неожиданным. С порога она заявила:

— У тебя чего телефон не работает?

А я и забыл, что еще в субботу утром отключил его, а пользовался все это время другим для рабочих целей. Извинился.

Она предложила посмотреть фильм. Собственно, я был не против. Настроение у меня поднялось, поэтому даже на комедию мог бы согласиться, но сначала осведомился, с чего это она обо мне вспомнила, почему искала. Оказалось, что Тася хотела пригласить меня погулять, но я не брал трубку, а когда на следующий день хотела спросить, как у меня дела, то начала беспокоиться, ибо я снова не отвечал. Вот она и решила вечером в воскресенье съездить ко мне и узнать, что со мной случилось.

Дома из еды у меня ничего не было, Тася предложила сходить в магазин и приготовить ужин, но я признался, что продукты есть в холодильнике, но нет желания готовить, а ее как гостью просто не подпущу к плите. Предложил заказать еду на вынос и под нее уже посмотреть фильм. Так и сделали. Китайская лапша и два фантастических фильма. Не скажу, что я был в восторге от этих фильмов. Вот что я не понимал и, наверное, не пойму никогда, так это смысл фильмов про космические корабли, про инопланетных монстров, про вторжение, конец света. Конечно, кинокартина направлена на развлечение, но помимо слащавых физиономий актеров, дорогущих декораций и спецэффектов здесь должен быть какой‐то смысл. Или посыл. Хоть что‐то, кроме красивой картинки. Я ничего не заметил.

Утро началось с очень яркого солнца. Неужели скоро настанет весна, и снег сойдет? Невероятно. С кухни тянуло ванилью. Я потянулся в постели, взглянул на часы — половина десятого утра. Еще каких‐то тридцать минут, и закончится первая пара. Я проспал английский язык. Перевернулся на другой бок, снова потянулся, припоминая вчерашний вечер. На соседней подушке лежал длинный темный волос. Мы проспали английский язык.

В спальню зашла Тася. Она принесла и поставила на кровать поднос, на котором была тарелка с сырниками, земляничным вареньем и две кружки с чаем. Одну она обхватила двумя руками, будто пыталась согреться. Улыбнулась. И ее глаза улыбнулись. А я не знал, что сказать.

Это безумно трогательный жест. Завтрак в постель. Это проявление заботы и попытка сделать человеку приятное. Я не дурак, все понимаю. Но это завтрак в постель! Еда в постели! Это крошки, пятна чая, а тут еще и варенье; забытые кружки у меня на тумбочке. Я взял поднос и пошел на кухню, выставляя посуду на стол. Следом за мной топотала Тася.

— Привык есть здесь, — сказал я, принимаясь за горячий чай.

А ведь я еще не умылся.

Она смотрела на меня своими невероятными глазами: один отражал безграничную радость, так обычно горят глаза у беззаботных маленьких детей, которые приходят в восторг от всего подряд; второй же пытался проникнуть внутрь меня и понять, что я скрываю. Это меня зачаровывало. Отпил немного чая, посмотрел на приготовленный завтрак; так вот откуда пахнет ванилью. И как мне это есть? Ведь я еще не умывался. Не чистил зубы.

Тася уехала через час, намеревалась успеть на два последних семинара, но отказалась почему‐то от предложения подвезти ее. Сказала, что сама доедет. Я так же, как в тот раз, смотрел, как она одевается, завязывает шарф, проверяет телефон и идет к лифту. Смотрел и ничего не понимал.

8 апреля, среда

Сегодня была первая лекция по профессиональной этике. Долго ждал, когда начнется эта дисциплина, интерес распирал, что нам будут говорить, чему учить. Но оказалось, что курс очень маленький: четыре лекции и четыре семинара. Но поразило меня совсем не это.

После вступительной части преподаватель задал аудитории вопрос: «Что для вас самый большой грех?»

На удивление первую половину минуты стояла тишина. Все молчали и переглядывались с соседом. Вопрос повторился.

Потихоньку начали отвечать, вскоре все, не стесняясь, кричали, вскидывали руки, разыгрывали бурную дискуссию.

— Что для вас является самым большим грехом?

— Убийство!

Все скандировали это слово.

«Убийство! Убийство! Убийство человека!»

Кто‐то вскрикивал и орал, что страшный грех — это измена. Измена Родине. Для кого‐то грехом считались жадность и корысть. Еще кто‐то кричал, что грех — это самоубийство.

Интересно. Да, возможно это грех, но с ним человек жить уже не будет, он просто попадет в ад. Но в ад попадут и другие, кто совершал грехи и при жизни. Прелюбодеяние, зависть, кража — все это есть на нашей совести. Мы с этим живем. А потом попадем в ад. Вместе с самоубийцами. Мы равны. Грехи равны.

Или не попадем. Тут уже кто во что верит. Так что существование или отсутствие ада никак не изменит того, что перед смертью мы все равны. И чиновник, и преподаватель, и бизнесмен, и продавец, и водитель трамвая, и повар, и врач, и пьяница, и вор, и проститутка, и я. Все мы равны. Над всеми будет Божий суд. Или не будет. Кто во что верит. Но перед смертью мы равны. Никто ее не избежал. И не избежит.

Да и грехи равны. Как можно понять самый большой грех или не самый большой? Здесь не должно быть иерархии.

Меня окружали голоса, зажимали в кольцо. «Грех — это покушение на человеческую жизнь. Убийство. Убийство — это грех!» Меня затошнило. Свело желудок. В глазах потемнело. А голоса продолжали обсуждать и кричать. Казалось, что я услышал смех. Такой злорадный, глухой, похожий на скрип старой ржавой двери. Гам продолжался, из которого я отчетливо слышал лишь одно слово. Будто тысяча демонов окружала меня в темноте и жаждала крови. Выворачивала мою душу наизнанку, наслаждалась ее терпким вкусом и ждала, когда я взвою от причиненной боли.

Сдавливало виски. Перед глазами плавали солнечный зайчики. Я не знаю, насколько это правда, но в аудитории было жарко. Воздух жесткий, раздирал горло и сушил язык. Я вспотел. А голоса не прекращались, они повторяли одно и тоже, сводя меня с ума.

Я вышел из аудитории.

Сидел на холодном кожаном диванчике в холле и смотрел как тело судорожно содрогалось каждые семь секунд. Раз, два, три, четыре... семь. Снова! Раз, два, три, четыре... семь. Опять! Раз, два, три, четыре... семь. Так забавно дергалась коленка.

Через час подошла Тася и передала все мои вещи. Я даже смартфон там оставил. Какой придурок! Нужно больше не доставать его из кармана.

— Ты чего так выбежал? Даже стул опрокинул. Мы все испугались за тебя. Что случилось? Ты бледный какой‐то.

— Неважно себя чувствую, — ответил я, пытаясь придумать убедительную причину своего поведения. — Меня тошнит. Может быть съел что‐то не то.

— Домой тогда нужно. Отлежаться и таблетки принять.

— Да. Так и сделаю. Спасибо. А где Егор? — спросил я, забирая свой рюкзак и тетрадь.

Тася ответила, что не знает, где он.

Сейчас же я все время думаю об одном: почему вещи мне принесла именно Тася, а не Егор? Чем он был занят, что не удосужился поинтересоваться о моем самочувствии. Он не отнес мои вещи, которые я оставил в аудитории, не нашел меня в универе, а я там просидел еще с час. Не позвонил и не написал. Может он не заметил, что я ушел во время лекции? Однако Тася сказала, мол, на это все обратили внимание. Почему тогда Егор не связался со мной?

Я не пытаюсь надавить на жалось или играть роль несчастного брошенного друга. Мне просто... обидно. Странно, жутко и обидно. Наверно, как‐то по‐детски. И признаюсь, от этого чувства мне даже немного неловко.

9 апреля, четверг

Я оказался чуть сообразительнее Егора. Не то, чтобы я этим гордился или что‐то еще. Так. Просто. Я не задавал идиотского вопроса каждые полчаса. Он с рьяным интересом спрашивал у всех и у каждого, куда подевалась Маша, почему ее нет уже четвертый день. Мне стало не по себе: разве его должна волновать другая девушка, когда он зациклен на Тасе? И зациклен ли? Честно говоря, проанализировав, я заметил, что Егор мне стал реже звонить. И сегодня поздоровался со мной только на второй паре, на физкультуре, когда переодевались, хотя глазами встречались неоднократно. Я даже кивнул ему утром, ибо орать «привет!» через всю аудиторию во время лекции посчитал неуместным. Мне не ответили. Да и после вчерашнего он себя никак не проявил.

Не хочу признаваться даже самому себе, но видимо придется сдаться и согласиться с тем, что я загнался по этому поводу. Это уже сложно назвать рефлексией, это в голом виде самокопание на тему: «Что произошло с Егором?» И у меня тысяча и одна идея на этот счет. Самая реальная и одновременно невероятная это то, что он узнал о нас с Тасей. Хотя что можно было узнать про нас с Тасей? Не будь я главным свидетелем, так бы и не знал, что у меня с ней. Хотя? Да, я главный свидетель, даже соучастник, однако я ни хрена не знаю, что у нас с Тасей! Поэтому думать, что Егор из‐за этого меня игнорирует — полный бред.

Правда, тут рождается новая тема для размышлений: «Что у меня с Тасей на самом деле?» И я также не могу найти ответ на поставленный вопрос. Здесь даже предположений нет. Ведь это был всего лишь секс, зачем это все приправлять никому ненужной романтикой? И это начинает меня волновать не меньше, чем отношения с Егором.

После физкультуры, с которой нас отпустили раньше, я успел ополоснуться в душе и сидел в буфете, когда сюда влетел мой друг и начал докучать: «Вы видели Машу? Она какая‐то странная. Не разговаривает. Что с ней?» Видимо, Маша пришла на пары, чем заново взбудоражила интерес Егора. А действительно, что с ней?

Мы сидели в большой поточной аудитории. Я заметил, как вошла Маша и молча, опустив голову, прошла к последним партам, села и, не выкладывая на стол ни тетрадь, ни ручку, смотрела сквозь парту и даже сквозь пол и несколько этажей. Вся в черном, ее кожа казалась бледной и холодной.

Слева от меня Тася. Она поздоровалась и начала листать исписанную тетрадь. Я задал ей вопрос, что ранее распирал Егора и кивнул на последние парты:

— У нее брат умер, — ответила Тася. — Чудовищная история, на самом деле. Его застрелили в туалете. Он в университете тогда был, когда...

Трельбицкий — это брат Маши? Оказалось, что двоюродный брат.

Вот почему ее не было так долго на учебе. Вот почему на ней траур.

«Застрелили в туалете», — эхом прозвучало у меня в голове. Застрелили. В туалете. Что‐то зашевелилось в подсознании. Это было так давно. И так же давно я не ворошил этот день в памяти. Но голос Таси заставил вспыхнуть забытые воспоминания. Это было одиннадцать лет назад.

Перед глазами исчезла аудитория, преподаватель, запестрили слайды с того далекого прошлого. Тогда я впервые в жизни убил человека. Застрелил в туалете.

Мне было пятнадцать. Две недели, и я отпраздную свое шестнадцатилетие. Был вторник. В этот день стояли два урока физики подряд, на которые я страшно не любил ходить. После первого урока на большой перемене мы с моим одноклассником побежали в магазин за нашей школой, когда вернулись, то звонок уже прозвенел, мы поспешили в класс. Я отстал, повернул в туалет.

Как сейчас помню тот день. О нем я перестал вспоминать через год после случившегося, а писать — по окончанию бесед с психотерапевтом. Это первый дневник за последние десять лет, где я пишу об этом моменте сквозь призму времени.

Бросил сумку на подоконник. Она была синяя спортивная, в одном отсеке лежали учебники, в другом — спортивная форма, боксерские перчатки. После учебы всегда шел на тренировку. Бросил сумку, начал мочиться. В туалет зашел взрослый мужчина, лысый, в костюме, пристроился рядом. Я знал всех сотрудников школы, почти всех родителей, шоферов и нескольких телохранителей. Если знал не лично, не заочно, то хоть раз видел их во дворе. Школа частная, учащихся было не много, поэтому были в курсе какая машина за кем приезжает, и кто за рулем. Но этого гладковыбритого мужчину я не узнал, был уверен на сто процентов, что ранее здесь он не появлялся, тогда вопрос в том, как он сюда попал. Зато я узнал ствол в наплечной кобуре, которая случайно выглянула из‐под пиджака. К оружию я приучен с семи лет благодаря отцу, стреляю неплохо, с десяти ездил с ним на охоту. Хоть мое увлечение оружием не нравилось матери, оно спасло мне жизнь.

Я подозревал об опасности, грозившей мне, прокручивал возможное стечение событий, поэтому сильно не испугался. Сейчас кажется, смотря со стороны на собственные действия, что я будто был готов к подобному. Я плохо застегнул штаны, повернулся к сумке, достал снизу, из‐под спортивной формы, пневмат и рывком направил его на мужчину.

Скорее всего в силу своего возраста думал, что дальше все будет происходить по сценарию какого‐либо фильма. Мой соперник опешит, потеряет концентрацию. Я прикажу ему вынуть оружие, положить на пол, пнуть мне и поднять руки. Но все оказалось наоборот. Мой палач не был полным дебилом. Он в мгновение вынул свой ствол и направил на меня. По лицу гуляла отвратная улыбка. Он видел перед собой пятнадцатилетнего пацана, который достал откуда‐то игрушку. Знал ли он, что у меня не было с собой боевых патронов или нет — без понятия. Однако я тогда еще прочел в его глазах намек, что он думал о блефе. Блефе с моей стороны. У него дрогнет палец, и мои мозги разлетятся по оконному стеклу. Дрогнет палец у меня, и у него останется синяк.

И я выстрелил. Попал точно в плечо, палец руки которой был на курке. Раздался выстрел. Мужчина успел нажать на спусковой крючок, но неожиданная боль в плече изменила прицел. Позади разбилось окно. Я в страхе выпустил все остальные патроны ему в грудь и в живот. Тот издал звериный рык от боли. На нем не было бронежилета, поэтому его реакция более, чем оправдана. Я рывком выбил ногой пистолет из его рук, поднял и встал около двери, ожидая помощи. Я был уверен, что шум слышали все на этаже, но никто не спешил на подмогу. Меня охватила паника. Я не мог бежать, ноги приросли к полу, а спина — к стене. Было душно, а руки немели от холода и страха. Мужчина стал подниматься, завел руку за спину и, как я подозревал, намеревался вытащить второй ствол. Я выстрелил. Громкий звук. Звон в ушах. И тело осело вниз. В груди зияла кровавая рана.

Пятнадцатилетний подросток убил личного наемного убийцу. Страшная правда. Я впервые в жизни увидел насильственную смерть, к которой приложил собственную руку.

Отец только после этого решил позаботиться о моей безопасности. Но было уже поздно. Мой детский мир рухнул.

Ходил по психологам и психиатрам, которые пытались мне помочь обрести почву под ногами. Но разве можно всеми методами и приемами объяснить подростку, что все это случайность, роковое стечение обстоятельств, которого я просто был не в состоянии избежать. Все это бред. Полнейший бред. Я мог бы избежать случившегося, просто выбежав из туалета и позвав на помощь, не выбивать ствол у того человека, не заходить в туалет, а сразу направиться в сторону кабинета физики. Я мог бы сделать все, но сделал по‐другому. Они были правы лишь в одном — какое‐то чудо помогло мне выжить. Судьба, Вселенная, Фортуна, Бог. Я не знаю. Но это было чудо. Вспоминая сейчас, понимаю, что ситуация являлась крайне абсурдной. Наемный убийца проиграл подростку. На кону стояла жизнь. И это верно. Там, где есть смерть, всегда будет смерть. Вопрос в том, кому выпадет шанс продолжить участие в следующей игре.

— Макс, с тобой все хорошо? Ты бледен.

Я кивнул и вернулся в реальность.

Мне было холодно, будто только что зашел в тепло с тридцатиградусного мороза, внутри все клокотало. Руки занемели как тогда.

Я думаю, это конец. Пора ставить точку. Первый выстрел прогремел в туалете. И последний завершил этот адский круг. Пора начинать все с нуля.