Duty and freedom

Человек по природе своей мечтатель. Каким бы скептиком и реалистом он себя не выставлял, он всегда мечтает. Начиная с пелёнок, желая быть похожим на родителей, потом чуть старше на сверстников, на старших братьев и сестёр, героев из страниц любимой книги. Человек грезит постоянно: удачным поступлением, хорошей работой, домиком у моря и большой собакой, да даже слабенькой троечкой на экзамене после целого семестра кутежа. И не важно – большая мечта или маленькая; несбыточная или для её осуществления нужен простой поход в ближайший магазин; детская или сознательная. Да даже если желание стать поп-певцом на Марсе – не важно. Каждый чего-то хочет от жизни, идёт к своей цели как маленькими шажками, так и уверенными прыжками, оступается, падает, сидит у самых ворот к исполнению цели, даже готов, приоткрыв дверь, бежать. Но человеку свойственно встречать тех, кто дарит силы идти дальше. Это может быть вечно надоедающий вредный брат, любящая мама, саркастичный друг или даже собственное упрямое «Я». Многие без этой поддержки сдаются, но, даже отступив, продолжают мечтать. Человек несовершенен, ему нужна поддержка, чтобы взлететь, и крыльями его становятся другие люди. Те, кто собственные отрастил – большая редкость.

Юнги всегда был мечтателем. И засыпая маленьким у мамы на руках, и подростком, кутаясь в тонкое одеяло под ссоры родителей, и помогая деду в саду скручивать турник. Даже получая от президента первую награду, всё ещё продолжил мечтать о том, как будет честным и справедливым, как изменит этот мир к лучшему и как станет достойным сыном для своих родителей. Даже сейчас, нервно постукивая пальцем по колену, слушая монотонное вещание дежурного, Мин не переставал мечтать. Он грезил тем, как докажет свою невиновность, как поможет восстановить справедливость и тогда уж осмелеет перед капитаном До. Мужчина реально понимал, что это случится ой как не скоро, возможно, даже не к концу этого года, вот только надежды приятно грели сердце.

— Распишитесь на этом бланке и в журнале два раза, — безэмоциональность парнишки уже не удивляет и не возмущает, за все их встречи как-то привыклось. — Офис следователей Специального Отделения и кабинет следователя Кима прямо и направо, третья дверь от Стива. Если что, Ким куда-то вышел полчаса назад. Мин бросает пару благодарностей, уже как у себя дома проходит к нужной двери, попутно поприветствовав и знаменитого Стива. Этот мужчина постоянно приходит в восемь утра с новым заявлением и обращается неизменно ко второму отделу следователей. Статистику на нём, конечно, можно было сделать отменную, вот только старик цеплялся к настолько пустяковым вещам, что даже административку приписать было крайне сложно. Да и звали его не Стив вовсе, а вроде бы Им Кихён. Вот только шуточка какого-то любителя Марвел настолько сильно понравилась коллективу, что её знал даже Юнги. 

— Если хочешь занять моё место, то даже и не вздумай, — ворчит Стив на приветствие. Ей богу, лучше бы тут стояла какая-то пальма, чем склочный дед.

— Будь моя воля, я бы сюда ни за что не приходил, — честно и устало. Жизненные силы Мина уже на нулях. Вернее не так. С самого утра он готов на подвиги и свершения, готов вручную поймать преступников. Вот только стоит телефону разразиться звонком от следователя Кима, как вся энергия улетучивается, будто и не было. Может, она вся этому старику переходит? Откуда тогда такая любовь к посещению участка? В офисе Специального отдела тихо, пугающе тихо. Сколько бы раз подполковник не стыкался с ними, а пугался до сих пор. Они были как те шаблонные чёрные люди, снующие туда-сюда с папками и что-то активно печатающие в компьютерах. Даже вечно весёлый шебутной Хосок, которого обычно не заткнёшь, и тот сидел, сосредоточенно пялясь в монитор. У Юнги на службе всё было иначе: кто-то кричал, кто-то смеялся, а кто-то, улизнув из-под пристального надзора, зарабатывал себе штрафное дежурство с гитарой под деревцем. Нет, его ребята не были раздолбаями, они просто были живыми. Возможно, будь все люди такие, как эти работники, подобного происшествия не случилось бы. Вот только даже в самом кошмарном сне Мин не мог представить себе, как все его соратники разом превратятся в роботов. 

— Доброго утра, господин Мин, прошу, присядьте за тот столик и заполните необходимые документы. Пока Вы с этим закончите, следователь Ким вернётся и вы продолжите беседу у него в кабинете, — на лице сотрудника вежливая улыбка и тон монотонно-спокойный. Если честно, это так приелось, что сил выдавить в ответ какое-то подобие вежливости трудно. Подполковник знает, что этому парнишке, пару дней как окончившему ВУЗ, абсолютно плевать на него, на его состояние и вообще плевать на всю эту катавасию. Возможно, это его первое дело и он явно не ожидал, что придётся долго и муторно составлять кипы документов вместо того, чтобы с группой захвата эпично врываться в здание с террористами и выносить на руках саму Ким Дженни. Юнги бы хотел сказать, что понимает его, вот только нет. Когда он становился военным, у него перед глазами как-то не было радужной картинки с дешёвыми спецэффектами. Так сложилось, что нечему было разбиваться, вот и теперь не оказалось слов, чтобы подбодрить. 

Следователь Ким появляется в кабинете спустя минут десять, весь злой и взвинченный, это ощущается по исходящей от него ауре. При том голос его ровный и тихий, когда он просит Хосока зайти к нему с документами. Мин не признается никому, но он начинает молиться за друга. Через пару минут тот выглядывает из кабинета, машет ему, приглашая присоединиться, и вновь скрывается за дверью. У Юнги внутри пустота разрастается, лёгкая тошнота и холодок по кончикам пальцев. Человек в таком состоянии пребывает, когда суждено случиться чему-то страшному. Он чувствует, как в животе всё будто бы в узел завязывается, а потом в чёрную дыру превращается. В её тьму летит всё: внутренности, эмоции, жизненные силы и сам Мин. У него внутри ничего нет, вот буквально осталась лишь оболочка, даже кости в желе превращаются. Подполковник вроде бы и идёт, но будто бы к месту прирос. Он дышит полной грудью, а в лёгких будто мороз гуляет, всё инеем укрывает. На языке желчь скапливается, неприятно на горло давит, требует выхода. Вот только мужчина сжимает челюсти так, что желваки играют, плюёт на тревогу и смело шагает к чёртовой стеклянной двери.

Юнги гордо выпрямляет спину, как то полагается военному, коротко стучит и проходит в небольшое помещение. Тут пахнет бумагой, чернилами для печати и влажной землёй под недавно политыми бонсаями. Если вдохнуть поглубже, то можно уловить лёгкий аромат старбаксовского доппио, который, по скромному мнению Юнги, не самый вкусный, но бодрит знатно, а ещё ненавязчивую пыльную отдушину. Она не противная, как в захламленной комнате, и не тяжёлая, как в отдалённых углах старой библиотеки. Это не тот запах, который витает на старых чердаках и в музейных кабинетах. Такая пыль приятна, она появляется только там, где люди постоянно в работе, это витающие в воздухе малюсенькие частицы того великого, которое приведёт к раскрытию преступления национальной важности. Пыль в таких местах никогда не скапливается на полках, она, так же как и люди, находящиеся здесь, в постоянном движении: прыгает по воздуху в ярких лучах утреннего солнца. Золотые нити, настойчиво пробираясь сквозь приспущенные жалюзи, яркими пятнами играют меж небольших веточек деревца на полке за спиной следователя Кима, отливают бликами по тёмному большому столу и весёлыми искорками остаются на дне глаз Хосока. 

Юнги хочет улыбнуться: Чон всегда был солнышком их компании, весёлым и неуёмным, хотя и скрывал за смехом страх и страдания. Он был тем, кто выслушает, поддержит и развеселит, даже если у самого будут кошки на душе скрести. Истинное солнышко, а отражение солнца в серых глазах тому лишь подтверждение. Вот только о том, что в Хосоке сияет самая яркая звезда нашего небосвода, сейчас говорят лишь глаза, в остальном же он словно льдинка. Его каштановые волосы уложены с пробором посредине, так по-модельному, нет тебе никакой мило торчащей чёлки и небрежного гнёздышка под шапкой. Тёмные брови нахмурены, а сжатые в тонкую линию губы иногда раскрываются, чтобы прокомментировать что-то на экране монитора следователя. Чон весь такой сосредоточенный, что кажется, будто черты его лица стали острее: прикоснись – порежешься. Мин, если честно признаться, никогда не замечал, настолько хорошо развита у друга мускулатура. Во-первых, он как-то и не интересовался, внимания не обращал. Во-вторых, друг всегда носил мешковатую одежду, что пожелай ты хоть что-то разглядеть – ничего не выйдет. Сейчас же Чон Хосок выглядел как самая дорогая модель не только Азии, чем ненарочно напускал на друга тоску и уныние. Белая, чуть ли не прозрачная рубашка настолько выгодно облепляла спортивный торс, что, казалось, вот-вот треснет. Шатен вообще-то никогда не был тощим и костлявым, вот только то, как за время службы изменилось его тело – удивляло. Мягко говоря. Хосок никогда не был низким, но это раньше не так бросалось в глаза: высокий худощавый парнишка в оверсайз вещах – привычное явление. Сейчас же это был статный мужчина, весь строгий вид которого мог подавить чью угодно волю. Раньше, ещё в школе, Чон занимался танцами, что придало ногам крепкости и каменных мышц, которые очень выгодно смотрелись в серых брюках. Теперь-то Юнги понял, почему коллеги его друга так и бросали на того заинтересованные взгляды. Мин не особо интересовался, занимаются ли работники Спецотдела какими-то боевыми искусствами, но что-то подсказывало, что спорту тут уделялось много времени. Чего только стоит отменная физическая форма здешнего хакера. И если Чон казался подполковнику большим, то сидящий рядом с ним следователь Ким был ещё крупнее. Его широкие плечи, затянутые в плотные слои ткани, полностью закрывали спинку офисного кресла. Чёрный пиджак, который по идее должен был создавать уменьшающий эффект, казалось, действовал наоборот, а несчастный галстук тонкой тёмной верёвкой болтался на обтянутой белоснежной рубашкой груди. В голове Юнги проскользнула мысль, что сам он смог бы обмотаться этой удавкой раза три и ещё бы остался обрубок до колена. Ким постоянно бился коленями о крышку стола, проклиная полицейский участок за такую крохотную мебель. Теперь -то ясно, чей джип «сержант» стоит на парковке. Мужчина хотя и был слишком огромен для этого места, но до безобразия гармоничен. В его пшеничных, скорее всего, после посещения парикмахера, волосах запутались лучи утреннего солнца. Очки в глянцевой оправе делали акцент на серо-голубых глазах, а щёки украшали ямочки, стоило следователю обрадоваться какому-то пункту в докладе подчинённого. Он то и дело помечал что-то в большом блокноте перед собой, сводя к переносице брови, пока длинными пальцами сжимал корпус ручки. Такой хваткой можно легко кому-то кисть сломать, на каком святом духе держится несчастная канцелярия – тайна.

Рядом с этими двумя мужчинами в Юнги резко просыпаются позабытые комплексы. Сколько бы он не торчал в зале и не уплетал за обе щеки еду, результат постоянно был один и тот же: ни мышечная масса, ни даже мягонький жирок на нём не крепились. Мину, честно, казалось, что на фоне работников Спецотдела, его тело – половинка спагеттины. Небольшой рост, тонкие, спасибо уже не спичечные, ноги и такие же руки. И хотя в обычное время это всё удачно маскируется за камуфляжной формой, сейчас, стоя в свободной футболке с накинутой поверх рубашкой и простеньких джинсах, мужчина понимал, что все недостатки его фигуры были как на ладони. На мгновение в голове проскользнула мысль, что он, скорее всего, выглядит как провинившийся школьник. Чудно однако. 

— Подполковник Мин, здравствуйте, — вежливо и спокойно произносит Ким, — Прошу, не чувствуйте себя неловко, садитесь на стул, не стойте в дверях. — Юнги в ответ произносит благодарности и, зачем-то оценив свои кроссовки на предмет соответствия этому кабинету, занимает предложенное ему место. Как и каждый чёртовый раз, когда ему приходилось сюда являться. Хотя, это было немного странно, логичнее было бы подозреваемого опрашивать в специальном кабинете, но вот он здесь в который раз. Надежда, что ему в этот раз таки скажут, что все подозрения и обвинения окончательно сняты, вновь теплится в груди. Они с Хосоком ещё пару минут что-то обсуждают, в отдельную стопку откладывая какие-то бумаги, а потом, таки сошедшись в мнении, обращаются к Юнги. Тот по привычке в такие моменты скрещивает руки на груди, готовый в случае чего обороняться. Вот только взгляд у Кима такой спокойный и уверенный, что Мину даже как-то неловко за свой защитный порыв. — Подполковник Мин, помнится, после приёма у мэра я дал Вам некую свободу от моей слежки. И стоит отметить, что до этой минуты Вы себя не скомпрометировали. Вот только имеются у меня подозрения, что Вы утаили от меня факт своего знакомства с представителями криминальных кланов. Будете отрицать?

Юнги, если мягко выразиться, выпадает в осадок, лишь беспомощно хлопая большими глазами. Если знакомство с Чонгуком является таковым, то следователю стоит знать, что и сам Мин не в особом восторге от наличия таких связей. Да и если на то пошло, то вряд ли Киму не было известно о том, как мэр буквально вынудил его на разговор с тем бандитом. Так что ещё он хочет от него услышать? Как Чон угрожал До? Как Чон грозился испортить его репутацию? Стоп! А ведь это может быть оно. Кто же, как не Чон Чонгук решил подгадить ему жизнь, когда та только стала налаживаться. И военный уже готов открыть рот и обвинить во всех бедах человечества и собственно непонятно откуда взявшегося обвинения того самого мафиозника, как его перебивает сам Ким:

— Прошу, посмотрите на эти рисунки, они не кажутся Вам знакомыми?

Юнги опять удивляется, хотя, казалось бы, куда ещё, особенно после объявления о новом подозрении. Хосок тем временем слишком сосредоточенно, боясь поднять виноватый взгляд на друга, раскладывает перед тем фотографии. На всех изображено одно: аккуратная надпись "For the glory of death". Где-то буквы витиеватые настолько, что сложно разобрать фразу, где-то они разноцветные или украшены цветами, драконами и прочей чепухой. Лишь на одной карточке рисунок, лёгкий эскиз, подведённый чёрной и золотой ручкой. Красивый и почерк знакомый. Вот только чей – не вспомнится.

— К сожалению, следователь Ким, я не могу быть Вам полезным. Ни один из этих кадров мне не знаком.Юнги не врёт, и Намджун это знает, чувствует нутром и даже ловит себя на жалости к нему. Такой светлый, добрый человек, а столько натерпелся и продолжает терпеть. Чёртов несправедливый мир. Он что-то помечает у себя в блокноте, задаёт ещё несколько вопросов, в которых уже нет смысла, и отпускает подполковника. Тому кажется, что он что-то да упустил, смотрит вопросительно на друга, а тот кивает вниз, мол подожди на парковке. Хотя ждать, наверное, придётся долго, следователь Ким ему явно пропишет сейчас по самое не горюй за внеплановую самодеятельность. 

— Ты не выложил одно фото, — стоит двери за Юнги тихонько щёлкнуть, тут же наступает начальник: — не хочешь объясниться?

— Простите, но я не мог этого сделать. Вам ведь известно, что мы друзья ещё с детства, и я, как друг, не мог преподнести ему такой удар. Уж если я узнал мисс До, то для него это было бы ещё легче. Юнги добрый до абсурда, но не стал бы покрывать преступника. Я верю в то, что он не знает даже о наличии у своей коллеги татуировки. Покажи я ему сейчас это, он бы сломался окончательно, — если честно, то мысленно он уже готовится писать заявление об увольнении, поэтому даже не пытается оправдаться.Некоторое время Намджун сидит неподвижно и молчит, по его глазам видно, что тот взвешивает всё ранее сказанное и продумывает свою дальнейшую тактику. Хосок этот взгляд знает, он никогда ничего хорошего не предвещает для оппонента его начальника. Сегодня, видать, звёзды сошлись под ретроградным Меркурием и решили, что этот день Чону нужно разбавить первым в жизни ультиматумом от Кима. И что-то подсказывает, что выбора у него не будет.

— Дружба – это, конечно, хорошо. Вот только, что ты поставишь выше: дружескую благодарность или приказ? Подумай, что будет для тебя хуже. — Хосок ничего не отвечает. Уж лучше бы в этом уравнении были заранее выставлены знаки, вот только для него сегодня эксклюзив: головоломка от Ким Намджуна.Как тут вот так вот выбрать? На одной чаше весов друг, человек, который ему помог когда-то и продолжает помогать сейчас, борец за справедливость и чёртов национальный герой, а с другой – приказ, устав, клятва верности родине и прочая дребедень, связанная со службой, нарушение которых влечёт за собой как минимум дисциплинарную ответственность. Перед таким выбором нельзя ставить, никогда нельзя. Да и ответить честно, пока не окажешься непосредственно в такой ситуации – тоже. Уж лучше тогда молчать: это и не согласие, и не отрицание и уж точно не однозначный ответ. Это лишь отсрочка решения проблемы. — Ладно, можешь не отвечать. Иди, тебя уже заждались. И да, не забудь вытащить из той папки для подполковника рисунок его подружки, раз так о нём печёшься.

— Как давно?.. — на большее духу не хватает, его паника, подгоняемая шоком, сжигает.

— С самого начала. Это было очевидно. Но знаешь, я почему-то не разочарован. Пусть ты и не показываешь себя как идеальный работник, друг и человек, однако, отменный.Чон уходит, напоследок рассыпавшись в благодарностях, а губы Кима трогает лёгкая улыбка. У него никогда не было друзей, ради которых он мог бы пожертвовать всем. Мужчина привык полагаться на себя, свою чуйку и на свой упорный труд. Намджун всегда считал проявление эмоций и сильную привязанность к другому человеку слабостью, вбитым самолично гвоздём в крышку собственного гроба. Следователь не видел в межличностных отношениях никакого толку и уж тем более пользы. А вот то, как те, кому мы доверяем всего себя, ставят нам подножки, как лгут и предают, как с особым удовольствием вонзают нож меж лопаток, ломают крылья и оставляют истекать кровью да давиться своей горечью... в одиночестве – видел постоянно. Вот только потом появился Хосок: новобранец, смешной такой и наивный, он многого не понимал, но старался изо всех сил, упрямо шёл вперёд. А ещё парень был такой светлый и добрый, будто светился изнутри. Ему хотелось доверять, хотелось делиться с ним переживаниями, догадками, планами, даже банально поговорить о погоде. Чон был начитан, что не могло не радовать книжного червя внутри строгой кимовой души, он никогда не перегибал палку в шутках, не лез в личные темы и не пытался выставить себя тем, кем не являлся. Хосок был чудесным кандидатом в друзья Намджуна, вот только у него уже были друзья, а Киму оставалось сидеть в сторонке и с горечью наблюдать, как Чон дарит своё тепло другим.

С Юнги тот превращался в сплошной комок смеха и заботы. Шатен приносил айс-кофе, развешивал на столе стикеры с кумамонами и кажется искрился теплом. Следователь привык видеть сдержанного, дисциплинированного работника, чью мягкость было трудно рассмотреть. Вот только рядом с подполковником был не лучший хакер отдела, а весёлый озорной мальчишка. Он не знал, почему они были так важны друг для друга, но глубоко в душе завидовал и хотел так же. Мужчина подошёл к окну, похоже, ему нравилось доставлять себе же моральные страдания, а ведь там, внизу, на парковке стояли два друга: Юнги, оперевшись на автомобиль, и Хосок, внаглую восседающий на капоте. Они были такими спокойными, почти что домашними, наверное, шутили, потому что Чон запрокинул голову и обнажил белоснежные зубы, а плечи Мина безудержно тряслись. Наверное, это действительно приятно – вот так вот сидеть с другом на капоте, пить старбаксовкий кофе и смеяться, подставляя своё лицо под нежные солнечные лучи. И даже проклятая чёрная папка, лежащая между ними, не портила картину. Всё так, как и должно быть. Жаль только в его, Кима, жизни такого не будет.

***

 — Ты мне хотел что-то важное рассказать, — невзначай спрашивает Юнги, наблюдая, как стайка голубей взлетает с крыши полицейского участка. В горле Чона вдруг пересыхает и по пальцам проходится маленькие электрические импульсы. Чёрт его дёрнул ляпнуть это, а ведь неверные слова могут всё разрушить. У него ведь нет никаких доказательств, что капитан До как-то причастна ко всему, что творится вокруг, да и вообще клан Ли в этом никак не замешан, а родство с мафией не является доказательством вины. Если, конечно, не считать татуировки, ведь её делают лишь те, кто занимается бизнесом клана. Но не может же столь милая и разбитая девушка быть преступником, она ведь правильная, как и Юнги, помешанная на правилах и офицерской чести. Вдруг сейчас его неосторожные слова сломают жизнь двум прекрасным людям? Хосок к такому не готов, ответственность, повисшая над головой дамокловым мечом, уж слишком опасна. Он к такому не готов..

— Я... слушай, не сочти за наглость и вмешивание в твою личную жизнь, но не спеши с признанием Чжиюн. Сам понимаешь, какая сейчас ситуация, мало ли что случится, а вам потом страдать. Да и пока вы не пара, тебя не будут шантажировать её жизнью, — мужчина сам понимает, что несёт полнейший бред, вот только это единственное чуть более-менее здравое, что приходит на ум вместо жестокой правды. 

— Моё положение настолько плачевно?

 И в голосе нет ни злости, ни обиды, лишь тонна тяжёлого понимания и усталости. Неужто Юнги сдался? Тот, кто сломя голову шёл вперёд, кто ночами корпел над полученной информацией, кто самому Чон Чонгуку умел перечить, вот так вот в один момент опустит руки? Он ведь постоянно подкидывал идеи: где нужно искать, какие вопросы задавать, что проверять. Лишь благодаря его изворотливому уму удалось узнать, что в Пусане убийцы скрылись через совместный с соседями подвал. Они вышли из-за угла соседнего дома и никто ничего не заподозрил. Более десяти отлично обученных полицейских и ещё чёрт знает сколько Чоновских головорезов. И все они вот так вот, как сопливые новобранцы, упустили убийц, прошедших у них под носом. Наверное, Чонгук там рвал и метал, когда узнал, что у него из раскрытой ладони сбежали важные свидетели. А в том, что мафиозник был уже обо всём осведомлён, он не сомневался. У него были подозрения насчёт некоторых коллег, отвечающих на «звонки родни» в самые неподходящие моменты, а ещё начальство отдела, купающееся в откатах Чона – все они с особым энтузиазмом доносили любые новости по поводу расследования. Знал ли об этом Ким? Конечно. Он сам был не прочь лишний раз уколоть противника, надавить на его эго, понаблюдать, как мечется зверь в клетке.

— Не то, чтобы сильно, но лучше перестраховаться.Юнги в ответ мычит, продолжая наблюдать за резвящимися на крыше голубями. Хочется вот так же раскрыть крылья и подняться высоко-высоко, туда, где нет проблем, обвинений и всей этой нервотрёпки. Вот только он рождён человеком, а судьба-злодейка ещё и Геракловские испытания подкидывает. В этот раз, наверное, ему Лернейскую гидру нужно победить. И если это только второй подвиг в жизни Мина, то как-то желания идти на третий нет от слова совсем. Он ведь не полубог и на Олимп подняться ему не светит, а прекрасная Джиюн не станет его Гебой. И казалось бы, следует прекратить борьбу, плыть бы по течению, вот только Юнги так не может, он при рождении дух борьбы получил. Они стоят ещё немного, теперь уже молчат. Давним друзьям слова не нужны, они тишину меж собою слышат, её понимают, всё невысказанное через неё впитывают. Каждый думает о своём, а мысли их всё равно сходятся. Так и должно быть.

— Можно приехать сегодня вечером?

— Конечно, и захвати Тэхёна, пока его машина в ремонте.

— Как скажешь...

*** 

Ким Тэхён красив чертовски и это признавали все вокруг, удивляясь, как такой мужчина стал военврачом, а не моделью. Одного взгляда его тёмных глаз хватало, чтобы влюбить в себя как женщину, так и мужчину. А глубокий голос пускал по спине не просто табуны мурашек, он заставлял их начать великое переселение. По нему вздыхали все, кто хоть однажды видел, ему приносили шоколад с признаниями, оставляли записки со стихами, а на подоконнике то и дело появлялись букеты цветов. Но никто так и не заполучил сердце холодного принца: сладости неизменно отправлялись младшим домой, цветы отдавались коллегам, а стопка записочек хранилась в самом нижнем ящичке письменного стола. Он не был заносчив или же слишком требователен, просто за кучей работы было не до любви или хоть каких-то проявлений наличия личной жизни. У него в планах была любящая жена, трое, а лучше пятеро детей, большой дом с огромным двором и семейные поездки. Но всё, что у него было – это четырёхчасовый сон, двухмесячные отношения в университете и неудачный хмельной поцелуй на выпускном. Он вспоминает этот случай и зябко ведёт плечами. Не так он представлял свой первый поцелуй с предметом восхищения последних трёх школьных лет. Ким хотел ей признаться с розой в руке, пригласить на медленный танец и после, возможно, поцеловать. А вышло так, что кто-то решил поиграть в бутылочку, пока учителя были заняты разборкой драки в другом конце зала, в него влили коктейль из текилы, пива и чего-то яркого, покрутили за него несчастную стекляшку, а после подтолкнули друг к другу подвыпивших одноклассников. Сначала было страшно, потом неловко, а потом недавний коктейль попросился наружу и неясно откуда взявшийся Юнги благородно дотащил его до туалета. Как же было стыдно и как же ужасно болело всё тело утром. Единственное, что радовало, его преговняного состояния не видела мама, ведь Мин услужливо притащил захмелевшую тушу к себе домой. С тех пор Тэхён пьёт только в компании с двумя друзьями и ничего крепче вина в бокал не наливает.Мужчина мотает головой, отгоняя навязчивые воспоминания, и, нацепив очаровывающую улыбку, отказывается от протянутого коллегой бокала шампанского. Он ссылается на якобы принятые утром таблетки, ну никак не совместимые с алкоголем, вспоминает, что до окончания смены ещё несколько часов и поспешно ретируется из кабинета. Где-то в глубине души ему стыдно, что он не уважил день рождение старшего коллеги, вот только лёгкий страх повторения школьного выпускного сковывает по рукам и ногам. Ким проходит по полупустым палатам, ругает кого-то за курение, меряет давление старенькому водителю их главврача и скрывается в своей маленькой неприступной крепости. В святая святых – его кабинете. Он наслаждается привычным запахом медикаментов, сырой земли из недавно политых горшочков и любимого освежителя воздуха с запахом полевых цветов, так напоминающим детство. Тэхён решает отсидеться здесь последние часы до конца работы и с чистой душой, после обязательного посещения аптеки, отправиться к Юнги. Время тянется мучительно медленно и, кажется, с каждым скачком стрелки лишь сильнее тормозит. Но вот, часы только успевают "оттикать" последнюю секунду, как Ким со скоростью света выскакивает из кабинета, на ходу бросая «до свидания», размашисто чиркает в журнале дежурного подпись и птицей выпархивает на улицу. На душе весь день неспокойно и мужчина крайне надеется, что свежий воздух выветрит все тревоги.

На хосоково «где тебя забрать?» летит «аптека через дорогу от госпиталя», а сам врач, поправляя норовящую сползти с плеч кофту, неспешно топает в указанном направлении. У него в кармане рецепт с успокоительным и снотворным, а ещё графа обезболивающих и тонизирующих таблеток. Аптекарь испуганно выдаёт ему пакетик лекарств, спрашивая, всё ли с ним в порядке и не нужен ли ему врач, на что тот лишь показывает ей свой бейдж. Та стыдливо опускает глаза, желая хорошего дня, пока Ким, обречённо улыбаясь, выходит на улицу. Неужто он сам настолько плохо выглядит, что ему советуют посетить врача? Тэхён запрокидывает голову вверх, поднимает руку, закрывая ей солнце, и ловит солнечных зайчиков. Так хорошо, лёгкий ветерок треплет волосы, невесомо целует щёки, кажется, ещё чуть-чуть и он сам превратится в ветер и поднимется высоко-высоко. Из сладких грёз его вырывает противный сигнал автомобиля, и нет, это не Хосок, что только добавляет каплю раздражения в настроение врача. Ким недовольным взглядом чёрных глаз обводит тонированный, переливающийся под солнцем мерседес, и где-то там, в глубине души зарождается подлое желание провести гвоздём не только по машине, но и по лицу её владельца. 

Заднее стекло медленно опускается вниз, являя взору генерала Чхве, премерзко улыбающегося. Мысль о гвозде в чужом глазу не кажется такой уж и плохой. Тэхён уже не раз стыкался с этим мужчиной и не раз убеждался в его отвратительности. Он был похабен и пошл, не гнушался самоутверждаться за счёт унижения других, не раз пытался подставить Юнги, а ещё жирно намекал военврачу на совместный интимный вечер. И как бы его не смущало то, что кто-то предпочитает как девушек, так и парней, всё-таки это не что-то криминальное и осудительное, но было противным именно то, как сей мужчина себя вёл. В памяти всплыло, как Чхве позволил себе просто возмутительную вольность, шлёпнув его, Тэхёна, когда тот, заканчивая осмотр пациента, ставил капельницу. Во-первых, никто и никогда не смел так делать по отношению к Киму. Во-вторых, вздрогнувший тогда мужчина чуть не порвал пациенту вену иглой. В-третьих, это было как минимум унизительно и неприятно. Он тогда, конечно, высказался и настоятельно попросил никогда так больше не делать, вот только не помогло. Как не помогли и десятки заявлений о нарушении устава, отказные листы принимать на лечение надоедавшего генерала и прочие методы борьбы. Ещё никогда их встречи не заканчивались хорошо; ещё никогда Ким не чувствовал себя под пронзительным взглядом не дешёвой шлюхой, а человеком; ещё никогда никто не вступался за него.

— Какая приятная встреча, доктор Ким. Как поживаете? 

— Здравствуйте, спасибо, хорошо.

Тэхёну хочется поскорее закончить этот бессмысленный разговор, он молится, чтобы Хосок поскорее подъехал и избавил его от этой муки. Он буквально физически ощущает, как по его ногам поднимается чужой маслянистый взгляд, подозрительно долго останавливаясь на бёдрах, после долго рассматривает торс и шею и наконец-то губы, будто бы облизывая взглядом. Киму хочется блевать от такого пристального внимания, но перед этим содрать кожу в тех местах, где его рассматривали. 

— Вы так прекрасны, но эта мешковатая одежда совершенно Вас не красит.

— Спасибо, но мне так не кажется.

Генерал хмыкает, толкаясь языком за щёку, а врача пробивает крупной дрожью. Этот мужчина явно не застрявшее яблоко из зубов вытаскивает. Наверное из-за такого вот поведения окружающих у него до сих пор нет второй половинки. Кофта всё норовит сползти с плеч, а Чхве тому только и рад, того и гляди слюной начнёт захлёбываться и набросится на несчастного врача. Сюда бы Юнги, тот бы заставил мужчину подавиться своими противными глазами.

— Мне кажется, что Вы скучаете. Давайте я Вас покатаю. У меня в машине очень удобные сидения и воспитанный водитель. 

А Киму хочется вспомнить своё недоворовское прошлое, уличные потасовки и от всего сердца врезать по ухмыляющемуся лицу. Вот только ни воспитание, ни должность не позволяют, поэтому остаётся только глотать горькую злость и сжимать зубы до крошащейся эмали. 

— Вы правильно сказали. Вам просто кажется. Я в полном порядке и вообще меня сейчас заберёт друг. Так что вынужден отказаться от предложения.

И, наверное, Кима услышали небеса, потому что тут же из-за поворота появляется машина Хосока с его сиреноподобным сигналом. Друг немного уставший, останавливается довольно резко, но Тэхён даже такому появлению рад. Он бросает короткое «до свидания» и вприпрыжку скачет к машине. В ответ слышится тихое «вот же строптивая сучка» и врача будто бы током по позвоночнику пробивает, хочется вернуться и всё-таки врезать в противную рожу, вот только здравый рассудок побеждает и мужчина, показав средний палец, прыгает в салон автомобиля. Чон прыскает в кулак, на что получает закатанные глаза, и, уже не сдерживаясь, смеётся. Они выруливают на дорогу, молчат с пару минут, а потом Хосок таки решает заговорить:

— И кто же заслужил к себе такое отношение?

— Генерал Чхве. Тот ещё мудила. 

Чон, конечно же, шокирован тем, что вечно правильный Ким так отзывается о ком-то. Он пытается разузнать, чем же вызвана немилость, а узнав – готов развернуться и набить рожу мерзавцу. Он помнит, как к его сестре клеились подобные кадры, неизменно убегавшие с разбитыми носами и синяками по всему телу, поэтому на полном серьёзе решил заняться решением этого вопроса. Ничем хорошим такие подкаты не закончатся, а Тэхён ему дороже, чем взыскание за несанкционированный взлом военной базы данных. Да может, никто и не заметит ничего. А вот хвостом увязавшийся мерседес Хосок заметил, именно поэтому под удивлённый возглас друга принялся петлять улочками и через поворот менять маршрут. Простите его, но слежка это уже перебор. Машина выезжает на многополосную дорогу, мешаясь с сотнями похожих. Они то и дело перестраиваются меж рядами, пока не оказываются рядом с несколькими такими же чёрными. Друзья набрасывают ещё пару кругов по всему городу и, удостоверившись, что хвост таки отпал, меняют маршрут в направлении дома Юнги.

***

 Чимин постукивает пальцем по столу, чем сильно бесит собеседника. Он не задаёт вопросов, не нападает, а по своей привычке ждёт, пока жертва сорвётся сама. Весь вид мужчины говорит о его уверенности как в себе, так и в своей позиции. Ему немного жарко из-за отсутствия в помещении нормального кондиционера и чуть кружится голова из-за постоянного мельтешения мужчины перед глазами. У него понемногу закипает кровь в жилах, когда хищник внутри чувствует, что добыча вот-вот сама прыгнет в его лапы. Пак поглаживает языком клыки, будто бы готовится вот-вот впиться в податливую плоть и насладиться вкусом чужой крови, беспомощности и страха. И как бы по всем законам жанра бояться должен именно Чимин, ведь перед ним не кто иной, как отец Чонгука. Но за Паком правда, а ещё приказ.

— Что ты тут сидишь? Чего ждёшь? Вы должны работать, пытаться воскресить репутацию нашего клана, а вы все лишь дурью маетесь. Слишком рано я отдал в руки сына управление. Оставил всё на мальчишек, жалких сопляков.

— Вы бы были поосторожнее со словами, не с подчинённым разговариваете. 

Блондин спокоен как удав, лишь кольцами вокруг хрупкой шеи жертвы обвивается. Его напускной грозностью не испугать, у него прямое разрешение: неподчинение – расстрел. И уж что-что, а убить для него не работа – хобби. Джевон же багровеет в раз, хлопает по столу с такой силой, что падает канцелярия и хрустальная пепельничка. Чимин со скорбью смотрит на бежевый ковёр, беспощадно изувеченный, и продолжает наслаждаться чужой реакцией. Лучше любого цирка. Чон-старший чуть ли слюной не брызжет, с минуту на минуту сорвётся и полезет противника душить. В Паке это лишь больше азарт разжигает.

— Да как ты смеешь? Ты кто вообще такой?

Чимин тут же будто в змею превращается, опасно холодными глазами сверкает, лишь ими Джевона к месту пригвождает. Тот холодным потом обливается, сглатывает ком в горле и отрешённым мешком в своё кресло валится. Пак лишь сильнее удавку на чужой шее затягивает: жертва в ловушке и из неё не выбраться. Мужчина медленно поднимается, будто бы само время испытывает, приближается тихой кошачьей поступью, останавливается, словно смерть, за спиной и шепчет, словно змея, на ухо:

— Не забывайте, что именно Чон Чонгук глава клана, а я его правая рука. И все мои действия – его прямой приказ. Так что поубавьте спесь и лучше поступите умно, не провоцируйте меня на то, чтобы выпустить Вам пулю в лоб. Вы же знаете, Вас потом не то что в закрытом гробу, Вас просто в пакете закопают.

Джевон напугано расслабляет галстук на шее и пот со лба рукавом вытирает. Уж в чём в чём, а в словах этого сопляка мужчина уверен. Пак был не просто правой рукой, лучший другом и советчиком Чонгука, он был его личным киллером. Элитным киллером. Если работа была очень деликатна или же требовалась особая, профессиональная жестокость – робота доставалась именно язвительному Чимину. Никто не знал, что творится у него в голове, но уж явно там не было ничего здорового, раз тот с особым удовольствием постреливал людям головы, ломал абсолютно все косточки в теле и не давал никому отключиться от боли, пока не получал нужную информацию. Для тех, кто попадал в его руки, смерть была избавлением. Ещё никто не сумел скрыть что-то от Пака. И хотя сам Чон-старший воочию этих пыток не видел, но помнил непривычно бледного Чонгука. Тот присутствовал на допросах Чимина один единственный раз, и уж если тот не выдержал такой картины, что можно говорить о других. 

— Так вот, что же я хочу услышать: кто дал Вам право самовольничать? — Мужчина нервно теребит пальцы и пытается вспомнить хоть одну молитву, вдруг поможет остаться целым и невредимым, — Мне помнится, мы ясно дали понять, что в наши дела не нужно лезть. Так что же тогда это за встречи с полицейскими, информаторами и мелкими наёмниками? Мы закрывали глаза на то, что Вы просто следили за нашими действиями, раздавали советы и подговаривали партнёров. Но теперь это уже выходит за рамки дозволенного. Не так ли?

— Я... я... ничего такого. Я не хотел вам мешать, я просто хотел узнать о всех последствиях недавнего происшествия. 

Чимин чужими заиканиями наслаждается, чувствует, как прямо у него в руках огонёк чужой жизни тлеет. Чуть подуй – погаснет. И это всё лишь в его воли. Поистине пьянящее чувство. Джевон вот-вот либо заплачет, либо потеряет сознание. Столь скучно. И как этот мужчина мог управлять великим кланом, ещё и вырастить такого сына, как Чонгук? Пора заканчивать это маленькое представление, а то Пак того и гляди уснёт со скуки. Красивое начало было убито предсказуемым финалом. 

— Так вот, послушайте, что Вам передал глава клана Чон: отныне из особняка без ведома Чонгука выезд запрещён, любое посещение должно быть согласованно с ним, а каждое сказанное Вами заявление не должно отличаться от данного Вам накануне текста. Ясно?

Джевон проглатывает агрессию, смешанную со страхом, и кивает. Уж лучше смириться с правилами сына, нежели быть присыпанным двухметровым слоем земли. Чимин доволен, он треплет чужие волосы, словно щеночка, приговаривая «молодец». Чон-старший от такого обращения звереет, готовый сорваться и накричать на нахала, вот только рука резко тяжелеет, крепко удерживая на месте, а в глазах арктический холод. 

— Я не разрешал подниматься, приказ прострелить голову за непослушание ещё не отменён.

По чужим рукам бежит дрожь, как же приятно наблюдать чужую безысходность. Наверное, именно из-за этого Чимина все так боятся. Он ещё немного впитывает в себя чужой страх, будто бы жажду утоляя, и наконец-то решает перестать издеваться. Стоит двери за ним тихо хлопнуть, как Джевон опустошённо скатывается по креслу. Ещё никогда он не чувствовал такого ужаса. Ещё никогда не был так близко к смерти. И кто знает, что в этой ситуации ужаснее: любовь Пака к смертям или же хладнокровный приказ сына об убийстве отца.

Чимин выходит на крыльцо дома, залитое ярким, слепящим глаза солнцем. Наверное, по классике жанра ему бы стояло закурить, вот только как-то жалко было свои лёгкие. Уж с его-то профессией они должны быть здоровыми. Мужчина глубоко вдыхает предлетний воздух, насмешливо бросает взгляд на окно кабинета, где был минутой ранее, и улыбается. Приятное чувство насыщенности и удовлетворённости наполняет грудь, теплом разливается по каждой клеточке тела, хочется потянуться сытым котом и понежиться немного, пока сладкая нега не спадёт. Вот только не в таком мире он живёт, ему такое не позволено. От мыслей настойчиво отвлекает вибрирующий телефон с красноречивым «Его величество Чон» на дисплее.

— Где бы ты сейчас ни был, бросай все дела и мигом в офис. Наш подполковник попал в аварию.И Чимин бы, возможно, не взволновался, но в голосе Чонгука было столько злости и еле различимой тревоги, что дрожь пробивала. Ещё никогда на памяти мужчины его друг не беспокоился за своих врагов, ещё никогда не было такого, чтобы те умирали без его ведома, без его же приказа. Что-то на задворках сознания подсказывает, что эта страна того и гляди утонет в крови. И Чон будет лично всех на тот свет отправлять. Он не терпит неподчинения, ненавидит отступать от плана, а ещё ужасно раздражается, когда теряет то, что захотел себе. И если ещё минуту назад Паку было как-то всё равно на жизнь Юнги, то сейчас тот сам готов его с того мира доставать. Этому ангелу крылья мог сломать только Чонгук, но кто-то решил себя поставить выше него. Обратный отсчёт начался...