Ультиматум
Шумная, пахнущая кофе и свежей выпечкой кофейня была нашим с Шухуа спасательным островком. Входя сюда, я всегда оставляла за дверью весь груз семейных ожиданий и деловых обязательств.
— Шухуа! — Я, запыхавшись, подбежала к её столику у окна и обняла её так сильно, словно боялась, что она вот-вот растворится в воздухе. В её присутствии я снова чувствовала себя не наследницей корпорации, а просто Хаюн.
— Привет, красотка, — она рассмеялась, отвечая на мои объятия с такой же силой. Её пальцы похлопали меня по спине успокаивающе. — Садись, рассказывай, что стряслось. По лицу видно — кипела.
Я плюхнулась на мягкий диван напротив, скинув с плеч тяжесть не столько физической, сколько моральной усталости.
— Пока ты была пьяна, ты такое упустила, и то что произошло на свадьбе!— начала я, закатывая глаза вспомнив ситуацию с с тем Чаном.
— Рассказывай, но только давай сначала что-нибудь закажем? — она надула губки, её коронная привычка, и обхватила свой живот, изображая смертельный голод. — У меня тут пустота, и мыслей нет, пока не поем.
— Ну давай, — я лениво потянулась к меню, толстой кожаной книге с золочеными буквами.
***
— А чего ты его так отшила? Шанс же был! — Шухуа, отхлебнув свой капучино, смотрела на меня с неподдельным любопытством. — Красивый, харизматичный...
— Да он, Шу, бабник! — повторила я, чувствуя, как раздражение снова подкатывает к горлу. — У него прямо на коленях сидела какая-то... Киджун, с виду — типичная охотница за толстыми кошельками.
— Ой, да ладно тебе, хорошо, хорошо. Не ревнуй— она откусила огромный кусок своего сэндвича, и крошки разлетелись по тарелке ехидно улыбнувшись.
—Да, не ревную я!—разозленно кинула взгяд в сторону подруги,—Кстати, давай пойдем в ТЦ, как раньше, — предложила я, наконец поддавшись уговорам и откусив кусочек своего круассана. Сладкое маслянистое тесто на мгновение отвлекло от мрачных мыслей.
— Давай! — её лицо озарила лучезарная, по-детски беззаботная улыбка, ради которой я была готова на всё.
Но в этот момент на дне моей сумки завибрировал телефон. Это был не веселый перезвон, а настойчивая, тревожная вибрация. Я вытащила аппарат, и кровь отхлынула от лица. На экране светилось имя: «Мама».
— Что-то тихо, — Шухуа, перестав жевать, смотрела на меня с нарастающим непониманием. — Что случилось?
— Моя мама звонит, — прошептала я, и мои пальцы похолодели. — А она звонит мне очень редко. Разве что... значит, случилось что-то важное. Или страшное.
Я прочистила горло, сглотнула комок и неуверенно нажала на кнопку ответа.
— Да, мама, — мой голос прозвучал неестественно тонко.
Шухуа тут же придвинулась ближе, прильнув ухом к телефону, чтобы услышать, о чём говорит эта «злая женщина», как она её в шутку называла.
— Хаюн, — голос матери был таким же, каким я его помнила с детства — холодным, отточенным, без единой нотки тепла. — Сегодня вечером я с отцом жду тебя у нас дома. У нас есть с тобой важный разговор.
Меня будто ударили током. Что случилось, чтобы родители пожелали видеть меня вместе, да ещё и в их доме? И отец... Он со мной вообще не разговаривал. С самого детства! Его молчание было стены, возведённой между нами.
Я растерялась, слова застряли в горле. Я посмотрела на Шухуа с немым вопросом в глазах. Она, понимая всю серьёзность ситуации, быстро и решительно кивнула: соглашайся, иначе будет ещё хуже.
— Хорошо... — это было единственное, что я смогла выжать из себя. — А... — я хотела спросить «о чём», но в трубке уже раздались короткие гудки. Мать положила трубку, не удостоив меня лишней секундой. — Шу? — слабо прошептала я.
— Да нет, ничего страшного, — она откинулась на спинку дивана, её плечи опустились. Она расстроилась не из-за срыва наших планов, а из-за того, как со мной обращаются. — Просто... чёрт.
— Прости, я так не хотела...
— Конечно, не хотела! — она вспыхнула, и её глаза сверкнули гневом, который я редко в ней видела. Её милое, кукольное личико на секунду исказилось яростью. — Что у тебя за родители? Клянусь, я бы взяла и придушила их на месте! Мне всё равно, кто они! — эта резкая перемена позабавила и одновременно тронула меня до слёз. То, что моя подруга так говорит о моих родителях, меня не обижало. Это была защита. Самая искренняя.
— Ну, Шу, — я потянулась через стол и сжала её руку, стараясь скрыть дрожь в своих пальцах. А она снова надула губы, нахмурившись, как рассерженный ребёнок. — Давай в следующий раз? Обещаю, мы оторвёмся по полной.
— Ладно, — вздохнула она, понимая, что спорить бесполезно. — Только позвони, как только выйдешь от них, хорошо?
***
Подъезжая к дому родителей, я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Их особняк, огромный и белоснежный, напоминал мне не дом, а роскошную тюрьму.
— Здравствуйте, — горничная, милая девушка, встретила меня у двери с тёплой, но натянутой улыбкой.
— Здравствуйте, — я механически ответила ей, проходя в гостиную.
Комната была огромной, с высокими потолками и панорамными окнами, выходящими в идеальный сад. Воздух был наполнен запахом дорогой полировки и свежих лилий. В центре, у массивного мраморного камина, стояли мои родители. Мать, изящная и холодная, как скульптура, облокачивалась о стол. Отец сидел в кожаном кресле, погружённый в созерцание огня. Они были воплощением власти и бесчувственности.
— Так о чём разговор? — я села на краешек дивана напротив, стараясь выглядеть спокойной.
Мать молча кивнула горничным, и те бесшумно удалились, притворив за собой тяжёлые двустворчатые двери. Щелчок замка прозвучал как приговор.
Когда в комнате остались только мы трое, заговорил отец. Он не повернулся ко мне, продолжая смотреть на огонь.
— Мы недавно вели переговоры с семьёй Бан, — его голос, низкий и безэмоциональный, отскакивал от стен. То, что отец заговорил со мной первым, было настолько неестественным, что у меня перехватило дыхание. — Они владеют крупнейшей сетью отелей в стране. У них есть сын.
Он сделал паузу, бесшумно щёлкая пальцами. Он хотел продолжить, но его опередила мать. Она сделала шаг вперёд, и её глаза сверкнули.
— Мы хотим вас поженить, — выпалила она, и слова повисли в воздухе, словно ледяные осколки.
— Нет! — я вскочила с дивана, как будто меня ударило током. Голос сорвался на крик, эхом отразившийся от высоких стен. — Я не выйду за него!
— Ты выйдешь за него замуж ради выгоды нашей компании, — отец произнёс это быстро и чётко, наконец поворачиваясь ко мне. Он поднялся с кресла, и его тень накрыла меня. — Это обсуждению не подлежит.
— Я сказала — нет, — прошипела я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Я знала, что этот день настанет, я готовилась к нему, я давала себе слово бороться до конца. Но сейчас, перед их ледяной, непререкаемой уверенностью, моя решимость трещала по швам. Я хотела плакать, кричать, разбить что-нибудь, но держалась из последних сил, пытаясь сохранить лицо.
— Хаюн, — мое имя прозвучало из его уст как угроза, пропущенная сквозь стиснутые зубы.
— Нет! — повторила я, и в ту же секунду пощёчина обожгла мою щёку.
Удар был звонким, резким, наполняющим уши оглушительным гулом. Я прислонила ладонь к пылающей коже, и слёзы, предательские и горячие, выступили на глазах. Я смотрела на отца, не веря происходящему.
— Я не выйду за него... — прошептала я, и голос мой дрожал, но в нём слышались остатки упрямства.
Тогда он с силой схватил меня за волосы, резко дёрнув голову назад. Я зажмурилась, готовясь к новому удару, к новой боли, чувствуя, как по спине бегут мурашки страха.
— Хватит! — наконец вступила мать. Её голос прозвучал не как защита, а как деловое замечание. — А то будут синяки.
Отец, фыркнув, отпустил меня. Я едва устояла на ногах, попятившись назад.
Мать продолжила, её слова были отточены и безжалостны:
—Хаюн, ты выйдешь за наследника компании. Иначе наша компания скоро пойдёт ко дну. У нас уже назначена встреча с ним и его родителями. И да, — она посмотрела на меня ледяным взглядом, — никаких «нет», «но», «не хочу» и «не буду». Ты поняла?
Я смотрела на них — на отца с его сжатыми кулаками и на мать с её бесстрастным лицом. В груди поднималась волна такой ненависти и отчаяния, что, казалось, она вот-вот разорвёт меня изнутри. Не говоря больше ни слова, я схватила свою сумку и, почти бегом, покинула этот проклятый дом, этот оплот лжи и бездушия, чувствуя, как на щеке горит отпечаток ладони отца, а в душе — рана, которая, казалось, никогда не затянется.