Глава 16
Я проснулся от звуков бегущей воды — душ. Под дверь проникали лучи света, слабые, но почти ослепительные для моих усталых глаз. Наступило утро. Душ вскоре выключился. Раздались торопливые шаги. Скрип пружин кровати. Металлический шорох плечиков для одежды о стенки шкафа. Весь дом, казалось, затаил дыхание, прислушивался. Зазвучали новые шаги, все громче, приближаясь, потом стали стихать. Открылась и закрылась дверь. Зазвенели ключи — звук, приглушенный деревянными панелями и расстоянием. Ключ повернулся в замке, встали на место запоры.
Хлопнула дверца машины, заурчал двигатель, под колесами отъезжающей машины захрустел гравий. Двигатель прибавил обороты, а потом звук стал удаляться и пропал.
Мы остались одни.
Прежде чем попытаться открыть дверь, я заставил себя выждать — проверить, что Форман действительно уехал, а не играет со мной и не прячется в соседней комнате. Я чувствовал себя подозрительным и уставшим. Десять минут прошли мучительно медленно. Убедившись наконец, что это безопасно, я уперся спиной в стену чулана и изо всех сил надавил ногами на дверь. Она не подалась.
Я поменял положение, левую ногу упер в косяк и примерился для удара правой. Ободок света очерчивал дверь, и я прицелился ногой рядом с этим ободком. Удар. Безрезультатно. Еще раз, потом еще, сильнее и сильнее. Дверь, видимо, была усилена, как и стены.
— Кто это делает?
Я подпрыгнул от удивления — никак не ожидал услышать голос. Он был тихий, далекий и явно женский.
— Стефани? — окликнул я.
— Кто такая Стефани? И кто вы? — Говорящий находился где-то в доме, но в дальнем его углу, возможно за закрытой дверью.
И голос его звучал… недовольно.
— Меня зовут Джон. Форман привез меня прошлым вечером.
— Это с вами он играл вчера?
«Играл». Он упоминал о своих игрушках; судя по этим словам, он имел в виду людей.
— Нет, — ответил я. — Со Стефани. Секретаршей из полицейского участка.
— Кто она, безразлично. Почему вы что-то ломаете?
Недовольная интонация в голосе стала заметнее.
— Я в чулане. Пытаюсь выйти.
— Вы думаете, я не знаю? — спросила женщина. — Он придет в бешенство, а я гарантирую, что в таком состоянии он вам не понравится.
Я помолчал, вспоминая вопли Стефани прошлой ночью. Почему эта женщина сердится, что я пытаюсь освободиться?
— Вы одна из пленниц?
— А кем еще я могу быть, черт побери?
— Я выберусь отсюда, — пообещал я. — Сбегу и приведу помощь.
— Нет! — закричала она.
Теперь в голосе сквозило что-то еще. Отчаяние.
— Как вы сказали, вас зовут?
— Джон.
— Джон, послушайте. Я знаю, вы думаете, что сумеете выбраться, но это заблуждение. Мы все пытались. Вы считаете, нам здесь нравится? Но отсюда еще никому не удавалось спастись, и чем ближе кто-то подбирался к возможности побега, тем больнее это отзывалось на всех нас.
Я снова ударил в дверь. Сильно ударил. Она чуть расщепилась с края.
— Джон! — прокричал взбешенный голос. — Джон, прекратите!
Я ударил еще раз. Подальше от косяка, используя его как рычаг. От удара дерево погнулось.
— Из-за вас кто-нибудь умрет! Вы думаете, он этого не сделает? За последние недели он убил четверых.
— Джанеллу Уиллис, — ответил я, снова пиная дверь.
Доска прогнулась сильнее.
— И Викторию Чатам. Имена других я не знаю.
— Но откуда вы знаете эти?
— Он подбросил тела так, чтобы мы нашли. Пытался подстроить мне ловушку.
Я ударил еще раз, доска треснула, и часть ее отлетела, оставив дыру.
— Но я не собираюсь в нее попадаться.
— Черт возьми!
Я наклонился и оторвал обломанную доску. Дыра получилась достаточной, чтобы проползти, хотя сам процесс обещал быть не из приятных.
— Вы думаете, нам сойдет это с рук? Вы думаете, ничего не случится? Он не остановится: когда прикончит вас — он займется всеми нами!
Я просунул голову в дыру, стараясь не поцарапаться о щепки, и осторожно огляделся. При дневном свете комната, пустая и грязная, казалась еще мрачнее. Старая мебель протерлась, пожелтевшие обои на одной из стен отклеились и обвисли.
Я аккуратно выпростал руку и уперся в дверь с другой стороны, чтобы помочь себе протащить плечи. Щепки задевали кожу, оставляя следы, но я протиснулся и вынул вторую руку, ободрав ее до крови. Когда обе руки оказались по ту сторону, я протащил корпус, глубоко вдохнув, чтобы стать как можно тоньше. После этого я без труда выволок ноги и, поморщившись, встал. Левая рука и спина кровоточили. Голос продолжал сердито кричать на меня, к нему присоединился целый хор.
— Сколько вас здесь? — спросил я.
— Четыре в подвале и еще та, с кем он вчера играл.
— Вы уверены, что больше никого нет? — уточнил я, подходя к окну и выглядывая наружу.
Мы находились глубоко в лесу. Машина исчезла.
— Дом довольно большой.
— Мы слышим, если он кого-то привозит. И знаем, если он кого-то убивает, потому что потом он часами кричит об этом. Подсчитать, сколько живых, а сколько мертвых, не так уж трудно.
Я остановился на полпути к кухне:
— Почему он кричит?
— Потому что он больной недоносок, — проворчал голос. — Какое вам дело?
— Когда я выберусь отсюда, он снова придет за мной, — сказал я, заходя на кухню.
Там царила грязь. На кухонном столе и плите стояли немытые тарелки, стены были забрызганы жиром. Одна из дверей в шкафу отсутствовала, а один из двух стульев у стола представлял собой не более чем металлическую раму для потертой, просиженной подушки.
— А когда он придет за мной, мне нужно знать, чего от него ожидать.
— Вам отсюда не выбраться, — гнула свое женщина.
Дом Формана казался убогим отражением моих худших снов. Куда бы я ни посмотрел, я находил следы пленения, истязания, смерти: пятна крови на стенах, длинная цепь, прикрученная к полу в углу, на всех поверхностях царапины и разрезы. Засохший след крови пересекал пол и уходил под дверь кладовки. В кастрюле на плите я увидел что-то темное и вязкое, с плавающими в нем бесформенными кусками, от которых тошнотворно пахло мясом. Кухонное окно закрывала решетка. В коридоре за спиной я слышал хрипловатое затрудненное дыхание, а где-то в подвале гудели отчаянные голоса игрушек Формана.
— Джон, — окликнула меня женщина, — пожалуйста, послушайте: если вы и дальше собираетесь думать о побеге, то вам же будет хуже, когда это не удастся. Вы должны мне поверить. Я говорю это ради вашего же…
— Я уже на свободе. Как мне попасть в подвал?
Тишина. Я вышел из мерзкой кухни и направился вглубь дома, ориентируясь на звук дыхания.
— Эй, — спросил я, — вы меня слышите?
— Помогите нам, — раздался из подвала другой голос.
— Тихо! — одернул первый.
Теперь голоса звучали гораздо ближе.
— Что значит «на свободе»?
— Я выломал дверь чулана. Скажите, как вас найти.
— Мы в подвале! — прокричала вторая женщина. — Вход через дверь на кухне!
— Не делайте этого! — взмолилась первая. — Я хочу выйти отсюда не меньше вашего, но мы не можем позволить себе такого разочарования. Думаю, еще одного я не переживу.
Я вернулся на кухню. Там была только одна дверь — та, которую я счел дверью в кладовку. Я подергал ручку, но дверь оказалась заперта. Я подергал сильнее — с той стороны донесся тихий, едва различимый звук:
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Я откинулся назад и потянул за ручку:
— Он носит ключи с собой?
— Откуда мне знать? — воскликнула женщина, явно расстроенная моим вопросом.
— Хорошо. Успокойтесь. Я посмотрю в доме.
— Поспешите! — взвизгнула вторая.
Я вернулся в холл и прошел в дальнюю часть дома, следуя на звук болезненного дыхания. Он вывел меня к прикрытой двери, но она была не заперта; я осторожно отворил ее, опасаясь ловушки, но ничего не случилось. Я оказался в маленькой спальне с матрасом без белья в углу. Обои в цветочек выцвели и пообтерлись. Я распахнул дверь шире и охнул.
Стефани висела напротив стены на толстых веревках, обвивавших запястья и уходивших в две неровные дыры в потолке. Веревки растягивали ее руки в стороны и держали на такой высоте, что она не могла даже толком стоять на коленях. Она висела без сознания, в форме кривого креста. На ней оставалась вчерашняя одежда, блузка и юбка, в которых она пришла на работу, только теперь они пропиталась потом и кровью.
У ее ног на ковре виднелась лужица мочи и крови, ставшая частью другой лужи, более старой, — она была не первой жертвой в этой комнате. Голова ее безжизненно поникла, а светлые длинные волосы, облепленные грязью, свисали клоками и закрывали лицо и грудь. В комнате пахло горьким дымом и горелым мясом.
Я вошел, благоговейно открыв рот: эта сцена была и ужасна, и отвратительна, и прекрасна. Здесь, в одной комнате, я увидел воплощение фантазий всей моей жизни. Сюда словно выплеснулись все мои сны, которых я пытался избежать, проводя ночи без отдыха, все темные мысли о том, что я хочу делать с людьми. Сколько раз я воображал себе именно такую сцену с моей матерью, думая при этом: теперь не будешь соваться в мои дела. Сколько раз перед моим мысленным взором возникала Брук, молящая о спасении, готовая на все, чтобы завоевать мою благосклонность. Я всю жизнь старался не попасть в эту комнату: сочинил свод правил, ограничил себя в общении, но все мои усилия вели к тому, что эта комната постоянно маячила передо мной призраком победы. Она была одновременно и моим личным адом, и недостижимым идеалом. Она была тем, в чем я всегда отказывал себе, а потому неизбежно становилась тем, чего я так жаждал.
Стефани дышала мучительно и хрипло. Выкрученные под неестественным углом руки, видимо, сдавливали грудную клетку, препятствуя нормальному дыханию. Но она все же дышала, значит была жива, а поскольку не прореагировала на мое появление — и мой громкий разговор с женщинами в подвале, — вероятно, находилась без сознания. Я приблизился, внимательно разглядывая ее. Ее блузочка оставляла оголенными руки, покрытые теперь красными рубцами: неглубокими порезами и яркими воспаленными ожогами. Я подошел сбоку и вгляделся в ее лицо за паутиной спутанных волос. Алые волдыри и синяки усеивали щеки, нос был сломан после удара рукоятью пистолета в полицейском участке.
Я закрыл глаза и вспомнил ее крики.
В нескольких шагах я увидел столик с целым набором инструментов, но они лежали не в строгом порядке, как лежат пыточные инструменты в кино, а валялись в куче: кухонные ножи вперемешку с отвертками, плоскогубцами, тисками, молотком. Здесь же была подушечка с иголками. Я обнаружил спички, несколько свечек и, как ни странно, коробку с бенгальскими огнями. Я взял плоскогубцы — в их металлических зубцах застряли обрывки чего-то черного. Я положил плоскогубцы и взял резак: на его коротком лезвии засохла кровь, множество слоев крови, словно им мучили сотню жертв и никогда не чистили.
Стефани мешком висела на веревках. Она была совершенно неподвижна, как мертвая. Я держал нож острием к телу и лезвием вверх, словно подношение. Столько снов…
На подъездной дорожке раздался хруст гравия, и я вздрогнул.
— Джон! — закричала женщина внизу.
Я уронил нож и шагнул к двери, потом остановился, вернулся и поднял нож. Я не знал, поможет ли он против демона, но лучше уж с ножом, чем без, рассудил я. Если повезет, то мне удастся выбраться отсюда, не вступая с ним в противоборство.
Я побежал вглубь дома, ступая неслышно и надеясь, что пол под ногами не скрипит. В доме непременно должна быть вторая дверь. Я обнаружил еще одну спальню, вероятно самого Формана, так же бедно обставленную, но в стенном шкафу висело несколько хороших костюмов и свежих белых рубашек. Другой стороной шкаф выходил в ванную, плитка в ней потрескалась и заплесневела, а за ванной следовала еще одна комната, дверь в которую оказалась заперта. Выхода наружу я не нашел. Я мог бы спрятаться в одной из комнат и дождаться, когда Форман снова уйдет… но он сразу же поймет, что я ускользнул из чулана. Сперва он заметит выбитую дверь. Потом увидит, что меня нет в чулане, и начнет искать.
Входная дверь открылась — я услышал скрежет замка и бряцание ключей.
— Неужели ты думал, что тебе удастся сбежать, Джон? — раздался голос Формана.
Он помолчал.
— Это была новая дверь, Джон. Придется поставить металлическую.
Говорить он начал, не дойдя до чулана, — он узнал, что я выбрался, еще не увидев дверь. Как?
— Сбит с толку, Джон? Это естественно. Разве игрушки тебя не предупреждали,
что убежать невозможно?
Я тихо направился в комнату, где по-прежнему без сознания висела Стефани. Я видел там окно. Может, удастся открыть его и выбраться из дома, прежде чем Форман меня настигнет?
— А, — сказал Форман, — надежда. Я чувствую, воздух пропитан надеждой, но отсюда давно уже никто не уходил.
Я слышал его шаги — он был в нескольких комнатах от меня и с каждой секундой приближался.
— Если у тебя есть надежда, то есть и план. Ты далеко не так зол, чтобы решиться напасть на меня, а это означает, что ты рассчитываешь выбраться отсюда. Другой двери в доме нет. Окна тебе явно не по зубам. Так что же ты задумал?
Я проскользнул в комнату Стефани и посмотрел на окно — оно было забрано решеткой, как и кухонное. Неужели весь дом в решетках?
— Отчаяние нарастает, — сказал Форман, голос его приближался. — Твой план не работает, или же я пугаю тебя. Или и то и другое. В любом случае вариантов не осталось.
Если бы я не потратил столько времени, изучая Стефани и пыточный инвентарь, то успел бы разглядеть решетки на окнах. Что еще я упустил? Я осмотрелся в поисках чего-нибудь, что помогло бы мне спрятаться или отбиться от Формана. В углу я увидел маленькую кладовку, но со снятой дверью, а груда коробок внутри оказалась слишком мала — за ней не спрячешься. Можно было порыться в ящиках буфета, но Форман уже вошел в дом — он услышит все, что я буду делать. Я отчаянно озирался: матрас старый, единственная лампочка выключена, дальняя стена недавно обита гипсокартоном, все еще голым. В стене…
Я увидел глаза.
На уровне моих собственных глаз в стене находилось отверстие, сквозь которое смотрели два глаза. Я испуганно отпрыгнул, чуть не упал… но это был не Форман, кто-то другой, грязный и молчаливый. Я замер в ожидании: сейчас глаза моргнут, голова шевельнется — что-нибудь.
Глаза моргнули и увлажнились. Они плакали.
Еще одна пленница. Форман построил стену, отгородив кого-то, оставив только отверстие для глаз напротив своей пыточной в другом конце комнаты. Женщина за стеной, безмолвная и неподвижная, была вынуждена смотреть на все, что прошлой ночью Форман вытворял со Стефани.
И она видела все, что делал в этой комнате я.
— Какой сюрприз! — проговорил Форман, появившись в дверях и наводя на меня пистолет. — Я бы даже сказал, потрясение. Есть две вещи, которые могут потрясти тебя сильнее всего, и обе находятся в этой комнате. Ах, Джон, а ты даже не доставил себе удовольствия.
— Кто она? — спросил я, показывая на глаза.
— Эксперимент. Усовершенствованный вариант пещеры ужасов. Усилитель.
— Усилитель чего?
— Две жертвы по цене одной. Подобного эффекта я, конечно, могу достичь и внизу, но когда одна заперта в стене — это добавляет явный налет отчаяния, которого не добиться другим способом. Как ты догадываешься, я гурман и знаток.
— Пыток?
— Эмоций, Джон. Пытка — это метод, а не цель.
Эмоции. Вот как он нашел меня в доме, вот как ему удалось прочитать мои мысли вчера — он не читал их, а буквально чувствовал то же, что и я. Вот почему он перепугался в машине — потому что перепугался я. Вот почему он был в ужасе после того, как мучил Стефани. Он испытал весь ее страх и страх женщины за стеной одновременно.
— Начинаешь понимать, — сказал Форман. — Складываешь головоломку.
— Вы чувствуете то же, что чувствуем мы.
Форман кивнул, улыбаясь.
— А другие демоны так умеют? Махай, или как там вы его назвали?
— Мхай, — поправил Форман. — Нет, иначе у тебя не было бы ни единого шанса убить его. Он бы еще издалека ощутил твое приближение.
— Вы можете читать мысли?
— Это не чтение мыслей, Джон. Я чувствую — чувствую все то, что и ты.
Он сделал шаг вперед, угрожающе направляя на меня пистолет.
— Если я чувствую надежду, то знаю, что кто-то поблизости чего-то ждет. Кто-то возбужден. Потом я начинаю испытывать страх и понимаю, что его ожидания опасны для него самого, потом я улавливаю что-то более темное, ненависть или агрессию: кто-то желает вреда другому человеку, и у меня мгновенно возникает та же потребность. Таким образом, если ты когда-нибудь наберешься смелости воспользоваться этой штукой, — он указал пистолетом на нож у меня в руке, — я буду в курсе чуть ли не раньше тебя.
Я посмотрел на нож и положил его обратно на столик.
— Если вы ощущаете эмоции людей, то зачем же их мучить? Разве не лучше дарить радость и счастье, заполнять мир хорошими чувствами?
— Чувства не бывают плохими или хорошими, — сказал он, подходя ближе. — Только сильными или слабыми. Любовь, например, слабое чувство. Кто-то любит тебя, ты отвечаешь ему взаимностью, какое-то время ты счастлив, а потом любовь угасает. Но если один из любовников предает другого, тут и возникают настоящие эмоции, появляется нечто сильное, нечто такое, что оставляет отметину на всю жизнь. Предательство — это самое восхитительное, но, чтобы его подстроить, требуется время, а страх может иметь не меньшую силу, если знаешь, что делать.
Он медленно надвигался на меня с едва заметной улыбкой.
— Страх тебе известен. Противостоя Мхаю, ты, вероятно, испытывал такой страх, который недоступен большинству людей. Страх, предательство, гнев, отчаяние — в сравнении с этими эмоциями другие бледнеют.
Я не отступал.
— Мне поставлен диагноз «социопатия», Форман. Чтобы вызвать у меня сильные эмоции, нужно очень постараться.
— Ты здесь не ради моего удовольствия, а чтобы рассказать мне о Мхае.
— Но вам известно больше меня. Вы знали его сотни лет.
— Тысячи. Но сорок лет назад он исчез. А теперь мертв. Ты объяснишь мне, где он был все это время.
— Хотите пыткой вырвать у меня эти сведения?
— Все, что ты начнешь болтать под пыткой, не будет иметь цены, — ответил Форман. — Ты все выложишь сам, когда будешь готов. А пока, думаю, настало время представить тебя остальным игрушкам.