Глава 61
Ваня
Порой я стою в ванной напротив зеркала и смотрю на свое отражение. Я вижу все те же зеленые глаза, переломанный нос и широкие плечи. Но все же во мне что-то поменялось. Что-то важное и едва уловимое. Это произошло в ту ночь, когда Она написала в записке, что не любит меня.
Есть слова, которые ранят острее ножа. Есть поступки, которые нельзя забыть. Есть моменты, после которых близкие люди становятся никем.
Когда я понял, что Она ушла насовсем, умерло мое сердце. Она вырвала у меня его заживо. Вы спросите: разве можно жить без сердца? Конечно, нет. Нельзя.
Но вот существовать, как оказалось, можно. Можно ходить, дышать, улыбаться, строить карьеру, трахаться и делать вид, что ты всем доволен. Этим я, собственно, и занимался последние четыре года.
Когда у тебя есть деньги, найти себе спутницу очень просто. И плевать, что на одну ночь. Плевать, что не знаешь и не хочешь знать ее имени. Плевать, что не смотришь ей в глаза. Она нужна тебе для другого.
У меня было много девушек: блондинок и брюнеток, с большой грудью и с маленькой, с хорошим чувством юмора и глупых, как пробка. Но в каждой из них я искал Ее черты. Хоть немного, хоть на мгновенье я хотел увидеть что-то отдаленно напоминающее о Ней.
У одной, клянусь, были Ее мимика и взгляд. Другая в разговоре употребляла Ее слова. Третья чуть что краснела, так же как Она. Мне хотелось хоть в чем-то, хоть в ком-то осязать Ее.
Когда Она оставила письмо под подушкой и исчезла из моей жизни навсегда, я долго отказывался верить в то, что это правда. Я до последнего надеялся, что это какая-то злая шутка, и осенняя девочка вот-вот позвонит мне.
Но этого не произошло. Первую неделю я просто валялся, как овощ, в своей комнате. Никуда не ходил, ни с кем не говорил, ничего не хотел. Потом я вспомнил про старый добрый метод притупления боли и стал налегать на спиртное.
Когда настало время ехать в Москву, я пребывал в состоянии "нестоянья". Мне было плевать на свое будущее, я перестал чего-либо желать. Тогда Саша дал мне по роже и сказал: "Если ты просрешь свой долбанный шанс, я найду тебя, где бы ты ни был, и убью!" Отличное прощальное напутствие от лучшего друга, не находите?
Но, как ни странно, оно подействовало. В Москве моя жизнь закрутилась так лихо, что мне просто стало некогда пить и заниматься прочей ерундой. Я заселился в общагу, начал учиться, и меня затянуло.
В институте почти никто не знал, что я выходец из детского дома. Поэтому люди составляли мнение обо мне лишь по моим словам и поступкам, и очень скоро у меня появилось много друзей.
На втором курсе я пошел на стажировку в "IGM", и там я понял, что это прям "мое". Мне было так интересно работать, что даже девчонки и вечеринки ушли на второй план. Чуть позже я перевелся на "заочку" и стал работать полный день.
В "IGM" хорошо платили даже на самом старте карьеры. А в прошлом году меня повысили, и зарплата увеличилась в разы. Я никогда не видел такого большого количества денег и недоумевал, куда мне их тратить.
Сначала я накупил себе кучу дорогих шмоток, приобрел новый телефон и часы. Затем, подкопив, взял в кредит машину, и сейчас, под конец учебы почти расплатился с ним.
На третьем курсе я съехал с общежития, начал снимать квартиру с одногруппником. А пару месяцев назад переселился и стал жить один.
На работе я тесно общался с Катей Алпатовой, той самой синеволосой бестией, которую встретил на финальном туре олимпиады. Мы быстро сдружились. Она понимала меня. А я понимал ее. Иногда наша дружба скрашивалась ни к чему не обязывающим сексом, но это не мешало нам и дальше хорошо ладить.
Катюха была единственной женщиной в моей жизни, которую не хотелось вышвырнуть из постели сразу после оргазма. Обычно она натягивала одну из моих футболок, и мы шли на балкон. Курили и разговаривали.
Как правило, наш секс случался тогда, когда ни у меня, ни у нее на горизонте никого не было. Катюха ссорилась с очередным нерадивым бойфрендом, звонила мне, и я успокаивал ее, как мог. Она не претендовала на эксклюзивность, не делала мозги и никогда не осуждала мой образ жизни.
Когда спустя четыре года Алиса Малыгина снова ворвалась в мою жизнь, я был не готов. Мылся в душе, услышал звонок в дверь и понял, что Катюха открыла ее. Не знаю почему, но необъяснимое беспокойство поднялось во мне. Я выключил воду, накинул полотенце и вышел в коридор. Мое чутье не подвело, на пороге стояла Она.
При взгляде на Алису у меня защемило в груди, и нахлынувшие воспоминания чуть не сбили с ног. Я едва смог взять себя в руки. Мне хотелось расспросить, как у нее дела, поцеловать, наорать за то, что бросила меня. Причем все это — одновременно.
Конечно, когда я назвал нежданную гостью по имени, Катюха сразу все поняла. Первые месяцы жизни в Москве я чуть ли не каждый вечер рассказывал ей про Алису. Девушку, лишившую меня сердца. Удивительно, как Алпатова могла столько терпеть мое нытье, ведь в наших разговорах я упоминал Малыгину не меньше тысячи раз.
Катя всегда поддерживала меня. Даже когда я, увидев Алису, впал в ступор. Пригласила ее в квартиру и поддерживала непринужденную беседу в течение вечера. Идеальная подруга.
Алиса была по-прежнему красива. И ее привлекательность заключалась не в прическе, фигуре или одежде, как могло показаться вначале. Красота светилась в ее золотисто-карих глазах. Ведь глаза — это ворота в душу.
Весь вечер я находился в каком-то странном полубессознательном состоянии. Наверное, просто не мог поверить, что девушка, сидящая на моем диване, та самая Алиса. Моя первая и единственная любовь.
Катюха позвала ее с нами в клуб, и Малыгина согласилась. А меня болезненно мучил вопрос: ради чего она здесь? Это просто дружеский визит? Или она хочет чего-то большего?
Я решил не торопиться и просто наблюдать за поведением Алисы. Рано или поздно она должна раскрыть свои карты.
Весь день перед походом во "Власть" я боролся с собой смертным боем, так велико было желание набрать ее номер, который она дала нам с Катюхой вчера.
Из памяти не исчезли воспоминания о том, как я неистово названивал ей в то лето, когда она уехала в Англию. Я не выпускал телефон из рук сутками напролет. Наверное, в те недели Алиса получила не меньше нескольких тысяч пропущенных вызовов от меня.
И вот спустя четыре года, сидя в офисе, я снова думал только о том, возьмет ли она трубку, если я ей сейчас позвоню. Но я сдержался. Не позвонил.
Когда я увидел Малыгину возле клуба, то едва не вскрикнул от восторга, настолько крышесносно она выглядела. Алиса была в умопомрачительном шелковом платье, цвет которого ей очень шел. Он гармонировал с ее кофейными волосами и янтарными глазами. Осенняя девочка вновь пробуждала во мне давно забытое чувство детской радости и умиления.
Однако в клубе все пошло совсем не так, как я планировал. Я старался не быть навязчивым и внимательно следил за Алисой, а она вела себя так, будто я всего лишь один из ее многочисленных знакомых. А потом и вовсе начала танцевать с каким-то придурком, который бессовестно ее лапал.
Тогда тихая и сводящая с ума ярость стала подниматься во мне. Все силы организма уходили на то, чтобы удерживать на месте тело, которое так и рвалось начистить физиономию белобрысому уроду, который танцевал с Алисой. С моей Алисой.
Однако мысль о том, что Малыгина больше не принадлежит мне, неожиданно отрезвила меня. Я ждал сигнала, и я его получил. Раз она так запросто заигрывает с другим, значит видит во мне лишь бывшего одноклассника, не более.
Справиться с осознанием этого было куда сложнее, чем я предполагал. Я с силой сжал стакан с бурбоном, и он лопнул прямо в моей руке. Тогда Малыгина подскочила ко мне, даже схватила за руку, но я понимал, что это ничего не значит. Она забыла меня. И нашу любовь тоже забыла.
Я оставил ее одну. Мне срочно нужно было отвлечься. Я ощущал себя слабым и уязвимым, когда она была рядом. Эта девчонка сводила меня с ума. В прямом смысле этого слова.
Я нашел на танцполе какую-то пухлогубую брюнетку и купил ей выпить. После десяти минут общения я понял, что она с легкостью поедет ко мне домой и сделает там все, о чем я ее попрошу. Но я отчего-то медлил.
Я не хотел признаваться самому себе, что торможу из-за Алисы. Черт бы побрал эту девчонку! Она снова ворвалась в мою жизнь, и я не могу, просто не могу вести себя так, как привык: увезти брюнетку к себе, чтобы несколькими часами позже выпроводить ее из квартиры и больше никогда встречаться.
Алиса появилась из ниоткуда. Смотрела на меня требовательно и недовольно. И тогда я понял, что ей все же неприятно мое общение с другой. Малыгина заявила, что уходит. А потом добавила, что я ухожу вместе с ней. И я подчинился. Просто потому, что сам хотел этого больше всего на свете.
Пока мы ждали такси, я предложил ей заехать ко мне на чай. И она согласилась.
В машине мы ехали в тишине, почти не разговаривали. Но я не мог оторвать взгляда от разреза ее платья, оголяющего ногу до самого бедра. Это было жутко сексуально!
— Я уже говорил, но… Платье тебе реально очень идет, — хрипло произнес я, стараясь успокоиться.
— Спасибо. Я купила его сегодня, — ответила Алиса, и ее щеки порозовели.
— Специально для меня? — пошутил я.
— Да, — неожиданно серьезно отозвалась она.
Когда мы поднялись ко мне в квартиру, я дико нервничал. Не помню, когда такое было в последний раз. Ни экзамены, ни выступления по работе перед несколькими десятками людей не смущали меня так, как это делала Малыгина, неторопливо садящаяся на мой диван.
Когда она расслаблено потянулась, то под платьем я разглядел очертания ее груди. Острое желание раздеть ее и лечь сверху прожигало меня насквозь, парализуя мыслительные процессы в мозгу.
— Знаешь, Вань … Я помню, как смотрела в твои глаза и про себя сказала: "Я тебя люблю!" А ты улыбнулся и вслух ответил: "Я тебя тоже!" — вдруг лицо Алисы озарила невинная детская улыбка.
— Хм, кажется, это было, когда мы стояли под снегопадом на остановке? — отозвался я, опускаясь в кресло напротив нее.
— Да. Автобус ужасно долго не приходил. Мы замерзли. И ты грел мои руки своим дыханием, — мечтательно смотря куда-то вдаль, продолжила Малыгина.
— Было такое, — ответил я, погружаясь в уютные воспоминания. — А помнишь как в мае, когда твоя мать стерегла тебя, мы сбежали с двух последних уроков и попали под ливень?
— Конечно, помню, — усмехнулась она. — Он был как из ведра, но теплый. И мы даже не захотели от него прятаться.
— Ты тогда сняла туфли и бежала по лужам босиком. Как сейчас перед глазами эта картинка. На тебе была голубая блузка и юбка в клетку. Ты промокла от дождя и была такой красивой…
— Спасибо, — едва слышно проговорила Алиса.
Я смотрел на нее как зачарованный, а она не отводила взгляд. Мы сидели друг напротив друга. Два человека с общим прошлым и неопределенным будущим. И отчаянно хотели понять друг друга.
— Ты голодна? — спросил я первое, что пришло на ум.
— Немного, — улыбнулась Алиса.
Я встал и подошел к холодильнику.
"Вот олень! Зачем ты спросил, голодна ли она, если тебе все равно нечего предложить!" — недоумевал мой внутренний голос. Он был прав, никакой нормальной еды в холодильнике не было.
Неожиданно мой взгляд зацепился за неначатую банку оливок. Я достал ее и поставил на стол, намереваясь открыть. Алиса поднялась вслед за мной и подошла к противоположному краю стола.
— По-прежнему любишь оливки? — усмехнулась она, увидев банку.
— Да. А еще я по-прежнему люблю тебя. Даже больше, чем оливки.
Я сказал это раньше, чем успел подумать. Слова сорвались с моих губ сами собой.
Но я не жалел о них. Во-первых, это было правдой. Во-вторых, могло помочь сломать лед между нами.
От услышанного Алиса замерла. Через секунду ее глаза увлажнились, а через две слезы покатились по щекам. Она обошла стол, приблизившись ко мне. Между нами было не больше тридцати сантиметров, и я чувствовал знакомый и горячо любимый запах ее духов. Какое счастье, что за все эти годы она не сменила парфюм.
— Я тоже люблю тебя, Вань . Очень люблю, — прошептала она.
Я обхватил ее руками и прижал к себе, крепко-крепко. Я не хотел больше ее отпускать. Никогда.
— Родная, единственная, любимая, — шептал я.
Она откинулась назад, подставляя губы для поцелуя. Я коснулся их медленно, словно пробуя на вкус. Но они были точно такими, какими я их помнил. Горячими, сладкими и чувственными.
Я подхватил Алису и усадил на стол перед собой. Стоя между ее раздвинутых ног, я сгорал от желания, которое со скоростью света разливалось по телу. Платье Малыгиной задралось так, что, опустив взгляд вниз, я увидел ее трусики. Тонкие, кружевные, черные.
Я, как голодный зверь, впился в нее губами, работая языком активно и властно. Мои руки гуляли по ее спине, волосам, но я никак не решался опустить их ей на колени.
Во мне жил страх. Я боялся, что если возьму ее сейчас, то завтра она исчезнет. Как уже сделала однажды. В памяти вспыхнули фразы из ее письма: "я тебя не люблю", "хочу жить без тебя", "мы слишком разные". И боль, которая в последнее время стихла, вновь острым лезвием полоснула меня.
— Ты меня ранила, сделала больно, почти уничтожила, — стискивая зубы, прорычал я. — Ты переспала со мной, а потом свалила в свою Англию. И ни разу, ни разу не написала!
Я отстранился и посмотрел ей в глаза. Я должен был это сказать. Один раз я уже смолчал о чувствах, не стал задавать вопросы. И это плохо кончилось.