Цена за шепот вещей

Холодный октябрьский вечер вцепился в город мертвой хваткой. Мелкая, упрямая морось барабанила по подоконникам и превращала свет фонарей в размытые, болезненно-желтые пятна на мокром асфальте. В этом симфоническом плаче непогоды отчетливо прозвучал условленный стук в дверь: два коротких, один долгий, два коротких. Звук был тихим, почти поглощенным шумом дождя, но для той, кто ждал внутри, он прозвучал как удар гонга, возвещающий о начале мучительной церемонии.

Спустя несколько долгих, звенящих секунд щелкнул замок, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить одного человека. На пороге стоял Айзава Шота. Не Сотриголова, про-герой, а просто мужчина в темной гражданской куртке с поднятым воротником, из-под которого виднелся знакомый серый шарф. Его черные волосы были влажными от дождя, несколько прядей прилипло ко лбу, делая его лицо еще более резким и изможденным. Взгляд его темных глаз был тяжелым, как свинец.

Он молча шагнул внутрь, и дверь за ним закрылась, отсекая шум улицы. Квартира встретила его тишиной и запахом заваривающегося дешевого чая с бергамотом — единственным резким ароматом в этом стерильном пространстве. Здесь было почти темно. Тусклый свет единственной лампочки выхватывал из полумрака маленький круг пространства: два простых деревянных стула и стол между ними. Все остальное в комнате тонуло в тенях, но даже в полумраке Айзава видел знакомую картину: почти вся мебель, стопки книг, даже редкие рамки на стенах были накрыты кусками простой серой ткани. Это была не неряшливость. Это была самозащита, превратившая квартиру в мавзолей вещей, лишенных прошлого.

Девушка, впустившая его, уже сидела на одном из стульев. Рина. Ей было около двадцати пяти, но выглядела она так, словно прожила на десяток лет больше. Ее длинные, когда-то, наверное, светло-русые волосы сейчас были лишены блеска и собраны в небрежный пучок на затылке; несколько прядей выбились и обрамляли лицо, подчеркивая его изможденную бледность. Под широко расставленными серыми глазами залегли такие темные круги, что казались нарисованными углем. Она была худой, почти хрупкой, и куталась в слишком свободный свитер выцветшего серого цвета, словно пыталась в нем спрятаться. Но самой примечательной деталью были ее руки. Даже здесь, в своей крепости, она носила тонкие тканевые перчатки, скрывавшие кожу ладоней. Сейчас она держала в этих руках большую кружку, грея ладони через ткань.

Они молчали. Это было частью их ритуала. Он не спрашивал, как у нее дела, потому что знал ответ. Она не спрашивала, зачем он пришел, потому что ответ всегда был один и тот же.

— Надеюсь, сегодня не что-то личное, — наконец произнесла она. Голос у нее был низкий и хрипловатый, с нотками едкой иронии, которая давно стала ее броней. — После обручального кольца того ревнивца я три дня чувствовала себя задушенной. Буквально.

Она сделала глоток чая, не отрывая взгляда от мутной жидкости. Айзава сел напротив. Он потянулся к внутреннему карману куртки и достал небольшой бумажный пакет, положив его на стол. Глухой шлепок по дереву прозвучал в тишине комнаты оглушительно.

— Это хороший кофе, — ровным тоном сказал он, игнорируя ее замечание. Это тоже было частью ритуала. Маленькая, почти жалкая плата за услугу, которую нельзя измерить деньгами. Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде на долю секунды промелькнуло что-то похожее на вину. — И нет. Это не личное. Это хуже.

Ее пальцы в перчатках на мгновение сжались на кружке так, что костяшки побелели. Хуже, чем предсмертная агония ревнивой ярости? Ее губы скривились в подобии усмешки, но до глаз она не дошла.

Айзава медленно, словно нехотя, открыл свой рюкзак и достал второй предмет: стандартный полицейский пакет для улик, прозрачный, герметично запечатанный. Он положил его рядом с кофе. Внутри лежало что-то маленькое, неясное в тусклом свете.

Стол, за которым они сидели, был единственным "голым" предметом в квартире. Единственный островок в этом царстве укрытых от прикосновений вещей. Их алтарь. Их операционный стол. И сейчас на него собирались возложить новую жертву.

Рина поставила кружку. Ее взгляд был прикован к пакету. Она знала, что последует дальше. Она должна будет снять перчатку, прикоснуться и позволить чужому кошмару затопить ее сознание. А он будет сидеть напротив и смотреть. Всегда смотрел. В его взгляде не было приказа, только тяжелая, неизбежная необходимость. Просьба, которую нельзя было отклонить, и молчаливое признание вины за то, что он снова пришел ее об этом просить. Ритуал начался.

Айзава медленно, с видимой неохотой, подтолкнул герметичный пакет к центру стола. В тусклом свете лампы его содержимое стало отчетливо видно. Это был детский ботинок. Маленький, ярко-красный, изрядно потертый на мыске. Один из шнурков был оторван, сиротливо свисая. Цвет, такой живой и невинный, казался неуместным в этой серой, выцветшей комнате. Он был криком жизни посреди царства мертвых вещей.

Дыхание Рины сбилось. Ее маска саркастичной усталости треснула, обнажая под собой неподдельный страх. Она медленно отвела взгляд от ботинка и посмотрела на Айзаву. Ее серые глаза потемнели.

— Айзава… нет.

Это прозвучало не как отказ, а как мольба.

— Вещи взрослых… они полны гнева, жадности, похоти… это грязь. Привычная, понятная грязь, — ее голос стал тише, почти шепотом. — Но это… это другое. Это страх в чистом виде. Концентрированный. Я не могу.

Она покачала головой, ее рука в перчатке инстинктивно прижалась к груди. Айзава не отводил взгляда. В его глазах не было ни сочувствия, ни давления, только суровая, неумолимая правда.

— Его прозвали Коллекционером. Это третья девочка за два месяца. У нас нет ничего. Ни улик, ни свидетелей. Он призрак. После него остаются только вот такие… сувениры.

Он кивнул на красный ботинок, и это простое движение было тяжелее любого приказа. Рина закрыла глаза. Третья. В ее сознании промелькнули лица детей, которых она видела в новостях. Она знала, что он прав. Ее проклятие было их единственным шансом. Борьба на ее лице была почти физически ощутимой: долг сражался с инстинктом самосохранения. Наконец, она выдохнула, и вместе с воздухом из нее ушла вся решимость сопротивляться.

— Хорошо, — прошептала она.

Медленно, словно совершая священный и ужасный ритуал, она стянула перчатку с правой руки. Ее кожа была бледной, почти прозрачной, с тонкой сеточкой голубых вен. Айзава молча вскрыл пакет и аккуратно вытряхнул ботинок на стол.

Рина замерла на мгновение, собираясь с духом. Затем ее дрожащие пальцы осторожно опустились на потертую красную кожу.

Прикосновение.

И мир взорвался.

Сначала — свет. Ослепительное, теплое солнце, заливающее зеленый парк. Запах свежескошенной травы и сладкой ваты. Вокруг — детский смех, визг, скрип качелей. Она чувствовала, как маленькая ножка в ботинке бежит по мягкой земле, как легкие наполняются воздухом, как беззаботно и радостно бьется сердце. На лице Рины, сидевшей за столом, отразилась тень улыбки, чистое, незамутненное эхо чужого счастья. Айзава наблюдал, как напряжение на ее лице на миг разгладилось. Это была самая жестокая часть — обманчивое затишье перед бурей.

А потом упала тень.

Солнце скрылось за высокой фигурой. Ласковый, вкрадчивый голос. «Какая прелесть. Хочешь конфетку?» Мир качнулся. Запах карамели сменился острым, химическим запахом, ударившим в нос. Рука, схватившая за плечо, была сильной и безжалостной. Яркие цвета парка смазались, потемнели и утонули в черной пелене. Последнее, что она увидела глазами ребенка — свой красный ботинок на фоне темного асфальта, прежде чем мир исчез.

Резкий вдох.

Темнота. И запахи. Сырость. Плесень. Запах застарелой пыли и чего-то металлического, как старая кровь. И звук. Тиканье. Десятки… нет, сотни часов. Больших и маленьких. Настенных, напольных, карманных. Их мерное, неумолимое тиканье сплеталось в единый, сводящий с ума хор. Это был саундтрек этого места.

Рина, все еще сидевшая в своей квартире, резко выпрямилась. Улыбка сменилась маской ужаса. Ее глаза были широко открыты, но смотрели внутрь, на кошмар, разворачивающийся в ее голове. Она чувствовала холод бетонного пола сквозь тонкое платьице. Чувствовала липкий, всепоглощающий страх ребенка, который не понимает, что происходит, но всем своим существом ощущает неправильность.

А затем раздался голос. Тот же, что и в парке, но теперь лишенный всякой теплоты. Спокойный, тихий, методичный. Голос коллекционера, любующегося новым экспонатом.

«Не бойся, маленькая. Ты не исчезнешь. Ты станешь частью коллекции. Вечной. Здесь все вечны».

Она почувствовала холод металла, коснувшегося ее щеки. Не нож. Что-то другое. Инструмент.

Айзава видел все это со стороны. Он видел, как ее лицо исказилось, как побелели костяшки ее свободной руки, вцепившейся в край стола с такой силой, что под ногти забились деревянные занозы. Ее губы беззвучно шевелились, а из горла вырывались тихие, рваные хрипы.

— Мама… холодно…

Он сжал кулаки под столом, ощущая полную беспомощность. Он был героем, который должен был спасать. Но прямо сейчас он был соучастником пытки, наблюдая, как разум человека, которого он попросил о помощи, тонет в бездне чужого ужаса. И он не мог ничего сделать, кроме как ждать. Ждать, когда она вернется. Если вернется.

Время в комнате остановилось, подчиняясь тикающему кошмару в голове Рины. Айзава видел, как ее тело наливается свинцом, как слабеют мышцы, а дыхание становится прерывистым. Казалось, она вот-вот растворится в чужом ужасе. Но затем произошло нечто иное.

Ее тело резко выгнулось дугой. Из груди вырвался один, пронзительный, нечеловеческий крик — не крик страха, а вопль перегруженной системы, звук рвущейся ткани реальности. Она с силой отшвырнула руку от красного ботинка, словно тот был раскаленным добела. От этого резкого движения хрупкий стул под ней опрокинулся, и Рина тяжело рухнула на пол.

Айзава вскочил, инстинктивно подавшись вперед, но замер на полпути. Он уже знал: прикасаться к ней сейчас — все равно что совать руки в работающий механизм.

Рина лежала на боку, судорожно хватая ртом воздух. Ее широко раскрытые глаза бездумно смотрели на стену. А потом, сквозь рваные вдохи, полились слова. Они выходили из нее неровным, сбивчивым потоком, будто ее разум извергал из себя ядовитую информацию, чтобы выжить.

— Часы… тикают… так много часов… он их слушает… чтобы заглушить голоса… — шептала она, и ее собственный голос был чужим, дребезжащим. — Старая мастерская… дедушкина… пахнет маслом и пылью… Shizuoka-ken, Musutafu-shi, Momijigaoka, 1-chōme 13-ban… Он всегда ждет полуночи. Когда большие часы бьют… он начинает…

Ее голос оборвался. Она замолчала, и в наступившей тишине единственным звуком было ее тяжелое, неровное дыхание. Она дала ему все. Точный адрес. Ключевую деталь. Дело было раскрыто.

— Рина? — осторожно позвал Айзава.

Она медленно повернула голову. Ее взгляд, до этого пустой, сфокусировался на нем. На мгновение Айзаве показалось, что все кончилось, что она вернулась. Но потом ее губы тронула улыбка. Медленная, широкая и абсолютно пустая. Это была улыбка куклы, лишенная всякого смысла.

Она села, подтянув колени к груди, и посмотрела на него снизу вверх.

— Дядя, а вы тоже пришли поиграть с часиками? — спросила она.

Голос. Это был не ее низкий, хрипловатый голос. Он был тонким, звонким, с детскими, певучими интонациями. Почти идеальная копия голоса маленькой девочки, увиденной в новостях.

Холод, не имеющий ничего общего с октябрьской погодой, пронзил Айзаву до самых костей. Он смотрел в ее серые глаза и видел в них лишь отражение своей собственной фигуры. Рины больше не было. Ее сознание, не выдержав чудовищной травмы, схлопнулось, спрятавшись в последнем, самом простом фрагменте воспоминаний жертвы. Она застряла. Навечно.

Он победил. Коллекционер будет пойман. Дети будут в безопасности. Но цена этой победы сидела перед ним на полу и смотрела на него глазами мертвого ребенка.

Его дальнейшие действия были автоматическими, лишенными мысли. Он поднял ее. Она была легкой и податливой, как сломанная марионетка. Он отнес ее на кровать и укрыл пледом. Она не сопротивлялась, лишь тихонько напевала себе под нос детскую песенку, которую вся страна слышала в репортажах о пропавшей девочке.

Айзава достал телефон. Его пальцы не дрожали. Его голос, когда он диктовал Цукаучи адрес и детали, был ровным и мертвым, как сводка погоды. Он был машиной, передающей данные.

Закончив звонок, он направился к выходу, бросив последний взгляд на кровать. Рина перестала петь. Теперь она сидела, раскачиваясь взад-вперед, и монотонно стучала кончиком пальца по стене у изголовья.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Ритмичный, неумолимый звук, который она будет слышать вечно. Звук, который она теперь создавала сама.

Айзава вышел в дождливую ночь, плотно закрыв за собой дверь. Он только что спас город от монстра. Но он знал, что оставил другого монстра за этой дверью — монстра, которого он создал сам, и чей тихий, сводящий с ума стук будет преследовать его до конца его дней.

Тот стук не покинул его ни в ту ночь, ни на следующей неделе. Он стал фоновым шумом его жизни, тихим, неумолимым метрономом, отсчитывающим секунды его вины. И так родился новый ритуал, куда более страшный, чем прежний. Раз в несколько дней, скрываясь под покровом вечера, Айзава возвращался в ее квартиру. Больше не за информацией, а с пакетами простой еды. Он не спрашивал ее ни о чем. Он просто садился на тот же стул и смотрел, как она, раскачиваясь, перебирает свои новые сокровища: яркие пуговицы, гладкие камушки, обрывки цветной бумаги. Она больше не носила перчаток. Зачем бояться прошлого вещей, когда ты сам стал чужим прошлым? Иногда она поднимала на него свои пустые серые глаза и улыбалась ему детской улыбкой. Иногда называла его «дядей с грустными глазами». Он никогда не отвечал. Он просто сидел там, в тишине ее разрушенного мира, исполняя свою новую роль. Он не был больше героем, приходящим к информатору. Он был тюремщиком, который каждый день проверяет свою самую страшную камеру. Он охранял обломки души, которую сам же и разбил.