Глава 2
Первой на колени опустилась Анна, потом Офелия, потом Мельса, Келтес, Остен...
Никто больше не посмел возвысить голос, и богов умоляли нестройным шёпотом.
Краем глаза Харуун посматривал на произведённый эффект. Боги наверняка смолчат, но ведь что-то обязательно произойдёт, и именно это можно будет назвать знаком. Все они будут ждать его, внимательно всматриваясь в окружающее. И найдут этот знак. А дальше его можно будет толковать.
Втайне Харуун допускал мысль, что знак будет настоящим вроде внезапного грома с небес, и тогда бы он первый упал в пыль ничком, боясь наказания за дерзость, но небеса были молчаливы и пусты. Прошла минута, другая.
— Мы будем ждать вашего знака, о боги, — сказал Харуун и поднялся.
После внезапного религиозного порыва все чувствовали себя неловко. Сходились в очереди, пряча глаза, и набирали воду, ни на кого не глядя, отмечались в книге. Постепенно очередь дошла и до Харууна, он взял себе меру воды, хотя не знал, что будет с ней делать, и побрёл к себе.
Порыв вымотал его, мысли теснились в голове, ходили по кругу. Права ли была Кайра, предположив, что законы были написаны людьми и для людей, а не угаданы, не явлены в божественном откровении? Он представил себе развалины города, ещё не скрытые бесконечным лесом, и великих четверых, которые сидели у костра, совещаясь. Тех великих, которые были детьми, когда камни летели на город. Они хотели повторения? Нет. Они хотели, чтобы человеческий род жил дальше. Как — неважно, главным было выжить. И если боги разгневались на то, что люди хотели достичь небес с помощью своей магии и изобретений, была логика в том, чтобы уничтожить оставшиеся устройства и запретить изобретать. Ничто не должно лететь со скоростью большей, чем стрела, пущенная из лука. Стрела — залог выживания, камнеметательная машина — предвестник войны и колыбель для новых машин. Усовершенствованный лук не нужен, если можно обойтись старым. Окажись Харуун на месте кого-то из четвёрки, он и сам думал бы так же.
Они оставили только то, что было необходимо для выживания. Знания статистики, знания о наследственности, знания о пахоте, огородничестве, охоте. Велели запомнить, как прясть, как дубить кожу, завещали очищать воду, потому что в их времена она была отравлена... В их времена, а сейчас?
Но присутствовали ли боги у того костра, возле которого решалась судьба маленьких людей? Город был основан позже, а тогда охотники, странники и собиратели бродили по развалинам того, что осталось от жилищ больших людей, и убивали друг друга, отнимая еду. Четверо принесли мир, установив законы, и этот мир продержался столько лет...
Харуун поставил ведро с водой у печки и сел на табуретку, пододвинутую на это место утром.
Оранжевый вечерний свет достигал одного из окон, освещая противоположную стену. В ведре, успокаиваясь, колыхалось отражение потолка и вспыхивали приглушённые сумраком блики.
Король смотрел на воду долго, пока она не перестала колебаться совсем, а потом заглянул в ведро. Он увидел своё отражение и — сквозь толщу воды — серое дно.
Затем он взял кружку, зачерпнул и, не давая себе времени на раздумья, отпил. Вода была холодной, а на вкус — совершенно такой же, как пропущенная через фильтр. Без перерыва Харуун сделал второй глоток.
Звуки на улице отошли на второй план, яркий солнечный луч на стене стал ещё ярче, пока король, одурев от ужаса и храбрости одновременно, пил смертельный яд.
Когда вода закончилась, Харуун выдохнул и медленно отставил кружку обратно на печь. Он ликовал — не оттого, что был ещё жив, опрокинув в себя столько яда, а оттого, что сейчас, сделав это, почувствовал себя полноправным хозяином города. Как ни парадоксально это было, но да, сейчас только он решал, что будет с городом, останется ли он без короля и без его наследника. Что бы ни случилось сейчас, это случится потому, что он, Харуун, принял самое, пожалуй, важное решение в своей жизни. Потому что он собрал для этого всё своё мужество. Потому что раньше он жил, оберегая себя, слушаясь и нарушая законы только по-тихому, как делали все. А сейчас, перед лицом смерти, он не прятался и не притворялся, что ни при чём. Его жизнь почти не была его ответственностью, зато смерть...
Харуун пошевелился, сел поудобнее. Вода плескалась в желудке, но мучительная кончина всё не наступала. Может, яду нужно время, чтобы он всосался в кровоток?
Харуун подождал немного, потом ещё подождал и ещё. Пить больше не хотелось, вода утолила жажду. Он поправил плитки возле печи, встал, подмёл мусор, пересчитал в очередной раз банки с припасами, проверил, остались ли в чернильнице чернила, запоздало догадался черкнуть на листе, что выпил воду сам, разозлился, что не обязан никому ничего объяснять, но почему-то пытается, скомкал бумажку и сунул в печь, посидел на табуретке, в нетерпении раскачиваясь, потом решил, что лучше, если его найдут в постели, прилёг на кровать прямо в сапогах, полежал пять минут, плюнул на всё и пошёл на улицу.
Во дворе Йен гонял курицу прутиком. Курица квохтала и бегала, уже порядком уставшая.
— Не зарезали? — безразлично спросил Харуун. Йен и его копошения с курицей казались сущей мелочью по сравнению с тем, что король сейчас сотворил, но мальчишка считал их важным делом, и это раздражало. А ещё больше — невозможность рассказать кому бы то ни было, что Харуун сейчас пережил.
— Столько всего случилось, мама решила на завтра отложить, — сказал Йен. И крикнул уже в спину: — Заходи, если что, поделимся!
Харуун только отмахнулся. Он снова прошёлся по улице, дошёл до больницы, но заходить не стал. Постояв возле, он обогнул соседний с ней дом. Тут дома плотно прилегали друг к другу, никаких заборов не было, и Харуун беспрепятственно проник в узкий проход между ними. Кошачий дом остался в стороне, и Харуун двинулся дальше. Ему не приходилось перелезать через заборы, напротив, в путанице задних дворов, поленниц и грядок он выбирал самый простой, прямой и беспрепятственный путь, не пытаясь припомнить, куда он приведёт, и всё же внутренне обмирая.
Наконец он уткнулся в заборчик, за которым жадно тянулись к солнцу какие-то сладко пахнущие цветы. Харуун пошарил по забору, толкнул его, и часть поддалась. Она была просто прислонена к остальному забору, даже не привязана.
Он вошёл, закрыл проход за собой и обогнул дом.