Границы крови

                                     Dante Santarelli

Я смотрел прямо на Миравель. На её лице сначала отразилось удивление — резкое, искреннее. А затем, словно по щелчку, его сменило раздражение... злость. Губы плотно сжались, взгляд стал колючим. Я едва заметно усмехнулся, не сводя с неё глаз.

Она, конечно же, заметила это. И почти мгновенно надела свою любимую маску — холодной, неприступной дамы. Отстранённой, словно из другого мира. Слишком гордой, чтобы позволить себе показать хоть что-то настоящее.

Мне даже захотелось рассмеяться. Она была как актриса, идеально играющая в собственном спектакле. Только вот я знал: под этой маской — не лёд, а пламя. И это пламя было только моим.

Миравель села на стул напротив. Не рядом, не чуть ближе — прямо напротив. Расстояние. Границы. Чётко расставленные акценты.

Она сняла пальто, и один из официантов тут же подошёл, чтобы забрать его. Миравель кивнула и мило улыбнулась ему, поблагодарив вежливо, почти мягко.

Я напрягся. Не из-за официанта. А из-за этой улыбки. Тёплой, живой, лёгкой.
Потому что она была не для меня.
Потому что мне она никогда так не улыбалась.

Что-то внутри сжалось. Остро, болезненно. Злость хлынула по венам — тёмная, густая, как раскалённая лава. Я не позволял себе ревновать. Почти никогда. Но с ней... всё было иначе.

Миравель повернулась к нам лицом, грациозно закинув ногу на ногу. Глаза — острые, как лезвия. Смотрела только на меня.
И вдруг, с издёвкой в голосе, обратилась к своей матери:

— С каких это пор Данте входит в круг нашей семьи? Или я что-то пропустила?

Её голос был пропитан ядом. Холодный сарказм, обёрнутый в тончайшую вуаль вежливости.

— Миравель, — шикнула Клаудия, предупреждающе, будто делая дочери последнее предупреждение.

Но Миравель и не думала сдерживаться. Она только мягко улыбнулась и, не отрывая взгляда от собственного маникюра, как будто этот разговор её вовсе не касался, лениво ответила:

-Слушаю тебя,мама.

Клаудия сжала челюсть, но не ответила ни слова. Она словно что-то просчитывала в голове, а её взгляд стал ещё более колючим, чем обычно.
Через пару минут к нашему столику подошёл официант с заказом. Он аккуратно расставлял тарелки, но в какой-то момент его взгляд задержался на Миравель. Слишком надолго. Слишком настойчиво.

Я почувствовал, как во мне закипает злость. Мои зубы сжались почти до боли, челюсть напряглась. Я не мог оторвать взгляда от его лица. Его глаза... его выражение...
Мне захотелось выколоть ему глаза прямо на месте.

Я медленно опустил взгляд на его бейджик и запомнил имя. Оно мне ещё пригодится.
А он всё ещё смотрел. На неё. Словно имел право.

Миравель тем временем сделала неторопливый глоток красного вина, будто не замечая происходящего. Она смотрела в окно, отвлечённо, с тем самым холодным выражением, которое уже начинало сводить меня с ума.
Я наблюдал за каждым её движением: за тем, как она держит бокал, как щурит глаза, как слегка прикусывает губу. Она была...
Невероятной. Совершенной.

До такой степени, что мне хотелось встать перед ней на колени. Хотелось стереть весь этот холод, растопить его, заставить её почувствовать. Хоть что-то.

Особенно — ко мне.

Меня до сих пор выводила из себя та улыбка, которую она бросила тому официанту. Пусть даже машинально. Пусть даже без смысла. Но она улыбнулась ему. А не мне.

Я хотел видеть все её эмоции. Настоящие. Не только этот ледяной фасад. Мне хотелось увидеть её смеющейся. Ранимой. Злой. Грустной. Улыбающейся искренне, а не ради приличия. Любой — только не равнодушной.

Я не хотел быть для неё таким же, как все те мужчины, что вьются вокруг неё, глядя на неё, как на трофей.
Я хотел быть тем, кто сможет достать её из этой глянцевой скорлупы.

И в этот момент Клаудия вдруг заговорила.

— Ты была ужасна сегодня на подиуме, — холодно бросила она. — Ты — модель, Миравель, а не дешевая шлюха.

Слова прозвучали режуще. Тихо, почти буднично. Но в них было столько яда, что даже мне стало не по себе.

Миравель на мгновение замерла. Я увидел, как она незаметно сжала приборы в руках, словно пытаясь сдержаться, чтобы не бросить их.
Затем — медленно, почти театрально — она подняла глаза на мать, и на её губах появилась та самая улыбка.
Без тени настоящего чувства. Только тонкая насмешка, будто она заранее знала, что это прозвучит.

— Спасибо, мама. Очень хороший комплимент, — спокойно произнесла она, будто издеваясь.

Её голос был ровным. Ни одной дрожащей ноты. Ни одной эмоции в глазах.

Но я видел, как дрожали её пальцы. Как напряжённо она держала спину. Это была игра.
Слишком хорошо отрепетированная, слишком знакомая.
Она давно привыкла получать удары и отвечать на них улыбкой. Но внутри... внутри она ломалась.

И я всё больше понимал, почему она такая. Почему она прячет себя.

Почему мне хочется не просто быть рядом — а забрать её из всего этого.

Из-под взгляда матери. Из этих разговоров, что ранят. Из этого мира, где нужно быть идеальной, чтобы просто выжить.

Поблагодарив за вечер, Миравель быстро встала из-за стола и ушла, не бросив больше ни взгляда в мою сторону.
Я наблюдал за ней, как она изящно шагает через зал, держась уверенно, будто всё вокруг — лишь декорации, не стоящие её внимания.

Но я не мог просто сидеть и смотреть, как она уходит.

Поднявшись со стула, я без слов кивнул Луке и пошёл за ней. Решительно. Спокойно.
На улицу я вышел всего через минуту. И увидел её — она стояла возле входа, облокотившись о мраморную колонну, с телефоном в руке. Её лицо освещал мягкий свет фонаря, ветер играл с прядями волос.

Недолго думая, я подошёл к ней со спины.

— Я отвезу тебя домой, — сказал я спокойно, сдержанно, не приближаясь слишком близко. Я даже не дотронулся до неё, хотя желание коснуться её кожи, убрать волосы с шеи, положить руку на талию — всё это разрывалось внутри.

Но я знал — если дотронусь, она снова ударит.

Миравель медленно опустила телефон и, не оборачиваясь, холодно фыркнула:

— Я и без вас прекрасно доберусь домой, синьор Сантарелли.

Я едва заметно усмехнулся. Вот она — моя gattina. Колючая, гордая, упрямая.

— Я разве спрашивал? — спокойно бросил я. — Если ты не пойдёшь сама, я просто возьму и сам отнесу тебя к машине.

Эти слова задели её. Она резко обернулась, вскинув голову, и её глаза сверкнули гневом. Она смотрела на меня снизу вверх, и от этого зрелища моё тело напряглось.

— И каким же образом ты это собираешься сделать? — спросила она, выгибая бровь и с вызовом глядя мне прямо в глаза.

Боже, как же она была красива.
Её губы чуть подрагивали, а подбородок вздёрнулся с таким презрением, что любой другой мужчина сбежал бы от этой сцены.

Но не я.

В эту секунду мне хотелось сорвать с неё эту чёртову маску, этот холод, это напряжение. Хотелось стереть границы. Хотелось её. Всю. Целиком.

И я не думал.

Просто подошёл ближе, резко подхватил её на руки — и закинул через плечо, будто она весила не больше лёгкого шёлкового платья. Миравель вскрикнула от неожиданности, инстинктивно ударив меня кулачком в спину.

— Данте! Ты с ума сошёл?! — закричала она, извиваясь.

— Ты слишком долго думала, gattina, — ответил я спокойно, — а у меня нет времени на игры.

Она продолжала вырываться, но я чувствовал — в ней больше возмущения, чем страха. Она кипела, но внутри дрожала. И я это знал. Знал, как пугает её контроль, который она не может держать в моём присутствии.

— Опусти меня немедленно! — прошипела она, цепляясь за мою рубашку. — Ты не имеешь права!

— Возможно, — согласился я, не сбавляя шага. — Но я уже тебя несу, правда?

Она тяжело дышала, злилась, и я чувствовал, как её тело напряжено.