Амстердам
Как ни странно, его последние слова, сказанные в самолете, слегка меня задели. Я безошибочно поймала уязвление в его глазах и впервые ощутила его обиду и разочарование от невзаимной привязанности ко мне. Раньше Макса ничем нельзя было пробить, он постоянно находился в своем потоке.
Эта фраза – одна из немногих его, которая почему-то так со мной и осталась. Как затонувший корабль она лежит где-то глубоко внутри и оставляет странное, опустошающее ощущение. Его выбор метафоры был как всегда дурацкий, но в ней неожиданно проступила какая-то правда. Он подметил разновидность холода, которую я сама ощущала уже много лет.
До конца полета мы не разговаривали. Макс елозил по креслу и вздыхал, я же отчужденно смотрела в иллюминатор, чувствуя, как внутри дрожит неприятный осадок.
"Почему ты постоянно говоришь обо мне? Расскажи мне что-нибудь о мире, жизни и людях. Что ты знаешь о них? Или говори только о себе, тогда мне хотя бы не надо каждый раз ставить себя на предохранитель от твоих вопросов", — крутилось у меня в голове, но в итоге я так ничего ему не сказала.
Облака, тем временем, становились все реже, и сквозь них начала проглядывать земля с вкраплениями домов. Многоязыковой гомон в салоне нарастал по мере снижения. Я откинула плед и начала обуваться.
Так мы и долетели.
Но в аэропорту Амстердама я заставила себя выкинуть из головы его слова. На смену пришло предвкушение, от которого все внутри сжалось. Уже сегодня я пройдусь по узким улочкам, увижу здания, чьи фасады помнила лучше, чем родной двор, и представлю... будто я дома. Будто я всегда жила этой жизнью.
Только здесь я словно избавлялась от всего лишнего в своей голове, и жизнь вдруг казалась простой и понятной. Не надо было искать в себе ответы на вопросы, которые мне никто не задавал. Может, просто есть города, где себя теряешь, а есть и такие, в которых вдруг находишь. В Амстердаме я никогда не теряла. Что бы то ни было.
Я бродила по его улицам, как в дурмане, с раннего утра до позднего вечера. Город на самом деле был намного меньше, чем казался. Центр можно было исходить вдоль и поперек меньше чем за день. Как заплаты, его составляли узкие, покосившиеся домики с окнами без штор, откуда доносились музыка и смех. Люди выглядели ярко и необычно. На каждом углу постоянно что-то происходило. Как минимум приходилось убегать от чокнутых велосипедистов. Здесь и дышалось будто легче. Я почти забывала свое имя, лицо и прошлое. Ко мне приходила чудесная анонимность и что-то подсказывало, что, если тебя никто не знает, ты можешь быть кем угодно.
Мы разошлись с Максом по параллельным реальностям еще в самолете. Пока он потерянно бежал за мной, шарахаясь от всех со своим чемоданом, я двигалась в каком-то другом, только мне слышном ритме.
В наушниках мерно играли Flunk "Queen of the underground":
"Girl of the underworld, where did you go?
I heard you went with the undertow"
(Перевод: Королева преисподней, куда ты ушла?
Я слышал, как ты исчезла с откатом прибоя)
Эти строки были пророчеством, которое скоро должно вступить в силу, но в тот момент я об этом не знала.
Я просто шла навстречу городу.
Amsterdam Centraal - мигнуло табло поезда. На выходе из вокзала забрезжила бухта канала, подкрашенная синевой, а сумасшедший голландский ветер по старой традиции пробрал до костей. Я едва замечала Макса.
Глядя на знакомое небо и дома, внутри ожило редкое чувство, что радостей в жизни не счесть.
***
— ...А теперь прошу вас пройти в этот зал. Здесь находятся работы Хогарта, одного из самых известных современных голландских фотографов. Свое творчество он представляет исключительно под фамилией, и его полное имя неизвестно публике.
Голос гида звонко разбивался о высокий потолок, и каждое слово еще какое-то время дрожало в воздухе. Это была одна из галерей современного фотоискусства. Наше путешествие началось с высокой культуры. Мы удачно присоединились к англоязычной группе, состоящей в основном из восторженных азиатских туристов, снимающих все на свои телефоны. Хотя с Максом наслаждаться чем-либо было сложновато, ибо он хаял все, что видел. Не из невежества или злобы. Так уж он был устроен.
На стенах белого вытянутого зала висели полотна, расположенные с нарочитой асимметричностью.
— Снимки Хогарта стали своего рода летописью Амстердама, и в его работах сквозь года видна печать времени. В каждой фотографии можно найти детали, которые критики любовно окрестили «мозаикой вселенной». Он обыгрывает в своих снимках мириады смыслов. Любая мелочь в его снимках поставлена на служение главной идее. При этом он не любит постановочную фотографию, и, его почерк ярче в случайных снимках. Хогарт - коллекционер редких мгновений.
Мы застыли напротив снимка пожелтевшего кленового листа, сквозь который просвечивало небо. По листу пробегали хрупкие прожилки, но казалось, что перед нами оптическая иллюзия. Чем дольше мы смотрели на снимок, тем явственнее казалось, что по небу разошлись капилляры.
— Как он это снял? — недоуменно вопросил Макс, застыв рядом со мной в позе мыслителя. — «Фотошоп»? Типа двойная экспозиция? Или искусственный интеллект?
Казалось, что линии меж небом и листом растворяются. В этом должен был быть смысл этой фотографии. Показать, что границ нет...
— Ну, ничего так, ничего... Вообще на «Пинтересте» такого валом, — добавил Макс через минуту. — И почему лист? И почему на фоне неба?
Я закатила глаза.
— Если ты все сравниваешь с «Пинтерестом», мне с тобой не о чем разговаривать, - проворчала я. - Просто этот Хогарт — настоящий гений. И это не камера, а его глаз какой-то волшебный объектив, через который все видится совсем иным...
— Звучит, как вступление к пресс-релизу... Вы тут на нем помешались все. Нет, как он снял так, что небо кажется таким просачивающимся? Да ну, тут не обошлось без «Фотошопа»...
— Макс, ты не видишь за деревьями леса, – всплеснула я руками, будучи в отчаянии от его буквализма. – Дело не в средствах, а в идее. В особенности видения, в конце концов.
Тот только набычился и пробурчал что-то про свою здоровую критику.
Каждую весну я с нетерпением ждала выставки Хогарта. Возвращаясь в эту галерею уже в четвертый раз, я уяснила, что фотографом правят какие-то только ему понятные мотивы. Он всегда выставлял свои работы в начале апреля и никогда не появлялся на выставке сам. Все его снимки были связаны только с Амстердамом. Хогарт был рассказчиком множества историй, которые творились в этом городе, и он их все подсматривал. Его Амстердам был изрезан на лоскуты: игрушечный центр переходил в блочные многоэтажки на окраинах, меж красивыми фасадами возникали безымянные закутки с граффити, и все эти фрагменты прошивали живые детали. Большинство людей на его снимках просто занимались своими делами. Иногда камера ловила их настороженный взгляд. Порой они хотели быть частью его летописи, как, например, толпа школьников, по-обезьяньи висящих на турниках и кричащих что-то фотографу. Он любил и тайком поснимать туристов, местных гопников и одиноких девушек. Все его снимки были как маленькие замочные скважины в чужую жизнь.
Иной раз зимним вечером, я почему-то вспоминала его фотографии. Я пересматривала открытки и принты, купленные на этой самой выставке, и гадала: что этот человек делает сейчас? Наверное, наводит на кого-нибудь объектив своей камеры, ловя очередное ускользающее мгновение. Я представляла Хогарта очень одиноким, седым мужчиной с отсутствующим взором и чутким восприятием.
Насчет чуткого восприятия я была уверена на сто процентов.
Казалось, что он все же должен быть достаточно стар. В его снимках ощущалась глубина, которая, наверное, приходит с возрастом.
— Кто он вообще такой? — словно уловив мои мысли, поинтересовался Макс.
— Он просто... Хогарт. Мне, к примеру, большего и не нужно.
Тем временем, гид решила, что посетители уже усвоили первую часть речи, и продолжила:
— Хогарт постоянно играет с субъективным и объективным. Раздвигая границы меж зрителем и искусством, он точно хочет сделать нас всех причастными к своим работам. Вы не по ту сторону объектива, а в нем. Для него всегда было важно доказать интимность искусства, его апеллирование к вашему «я». Понятие раздвижения границ в творчестве не связано с жанровыми ограничениями или средствами. Оно о восприятии. Мечта Хогарта - убрать барьеры восприятия. Также, как вы могли заметить, его любимые локации — это вокзал и аэропорт. Здесь, по его словам, случаются все самые интересные истории. Но наиболее интересными в его творчестве являются снимки людей. Хогарт вытаскивает то, что скрыто за нашими лицами. Его мастерство видно в умении останавливать миг, а затем искусно его препарировать. Так, мы видим, из чего сделана наша жизнь. Из чего сотворены мы сами. Известный критик Эндрю Вилкинс сказал на этот счет, что он хирург от Бога.
— Меня она бесит. Такое впечатление, будто она его фанатка, — проворчал Макс. — И что за бред... Фотография и хирургия, сравнили...
— Какой ты нудный, — поморщилась я.
— Я — не нудный, — обиженно нахохлился Макс. — Я мыслю здраво. Этот экскурсовод напоминает мне мою учительницу литературы в школе.
– Чем же?
– Тем, что знает, что хотел сказать художник, писатель и вообще любой творец. Ненавижу ее. И школу.
Я начала ржать, и пара людей стрельнула в меня неодобрительными взглядами.
— Прости, пожалуйста, так это твоя детская травма...
— Поэтом может стать только раненная душа, — вздыхал он, и я не знала плакать мне или снова смеяться. А он продолжал, не замечая выражение моего лица: — И вообще это фигня. Сейчас все фотографы, потому что дело в технике. Камера позволяет сделать такие снимки, что они сходят за искусство. А оно, между прочим, сложнее. Посмотри, например, писательское дело... Там тебе никакие гаджеты не помогут, есть нет стиля ...
Я снова закатила глаза и отвернулась от него. Макс продолжал что-то бубнить уже самому себе.
— Хогарт подобен невидимому наблюдателю или даже ангелу-хранителю Амстердама. Неслышно он проходит по этим улицам, и снимок за снимком впитывает город и его людей в свой объектив, создавая историю о нас всех. Так что, быть может, и вы случайно попадете в его летопись мгновений, пройдясь сегодня по улицам Амстердама... кто знает, — эффектно завершила она свою речь.
Ее тут же стали окликать различные люди, надеясь выведать что-то о нем самом. В зале стоял ровный гудящий шепот и легкое возбуждение. Я уже не раз это наблюдала. Хотелось найти где-нибудь портрет самого фотографа. Макс, следовавший за мной, в какой-то миг остановился у одного из снимков. Тогда я побрела уже одна.
В фотографиях Хогарта появилось что-то новое. Грусть. Ее присутствие проступало в незначительных деталях, например, в освещении, небе, дорожных тенях... Но от этого все словно стало мрачнее. Людей почти не было. В основном пейзажи и снимки утреннего или вечернего Амстердама. Снимая пустые улицы, он точно показывал нам тех, кто их покинул. Иногда мне казалось, я угадываю то, что он только слегка приоткрыл в своих работах.
Изнутри кольнуло странное чувство. Что-то произошло. Не с городом. С ним.
Возможно, в толпе его поклонников я — просто никто, но мне было не все равно, что с ним. Хогарт облекал абстрактные понятия в форму, находил всему верные пропорции. С ним мне казалось я начинаю видеть больше. Возможно, возвращение в Амстердам и его выставка слились для меня в единое целое: это как встреча с дорогим другом, перед которым не надо открываться, ведь он сам все видит. И знает, как дать тебе ощущение своей близости.
Неизвестно откуда во мне жила уверенность, что встреть я Хогарта в реальности, моя жизнь круто изменилась бы. Мы должны были понять друга в первые же секунды. Ведь его мысли всегда находят свое отражение во мне. Или же каждый тешит себя такой иллюзией об идеальном друге, и если не находит его в своем окружении, то обращает свой поиск на то, что хотя бы дарит радость...
Эта мысль была не очень веселой, и я постаралась ее отогнать, переключившись на окружающий мир.
Макс уже растворился. Я обернулась, чтобы хотя бы иметь представление, где он. Он торчал у того самого кленового листа, и, подбоченившись, говорил с каким-то японцем.
— I'm firmly convinced that it is Photoshop! — донесся до меня его яростный голос.
(Перевод, англ.: Я твердо убежден, что это Photoshop!)
Японец только испуганно кивал. Я фыркнула и спряталась в толпе. Не хотелось их отвлекать.
Уже давно я пыталась узнать фотографа через его искусство. Какой он этот Хогарт? Забавно, человек, чьего лица я никогда не видела стал для меня кем-то важным. К нему хотелось возвращаться вновь. И, может, однажды даже сказать ему свое ровное «привет» и, разумеется «спасибо». Бывали моменты, когда мне казалось, что я перестаю различать реальность и свои фантазии... Мысли утекали куда-то прочь, и я просто шла вдоль созданных им образов, ощущая странную пустоту и безродность.
У входа висело последнее полотно. Он сфотографировал вокзал из окна стоящего поезда. На заднем плане были люди с чемоданами, служащие, а у стекла застыла женщина, и в кадр вошли ее подбородок и часть тела. Ее руки скрывались в карманах светлого плаща, а в линии губ было что-то от бездвижности статуй. В картине зависло ощущение необратимости. Фокус вокруг женщины был смазанным и расплывшимся. Словно слеза, застывшая в глазах уезжающего.
Здесь проскальзывал не свойственный Хогарту сентиментализм, и, разумеется, эффект слезы — постановочный. Специальный фокус камеры или, как сказал бы Макс: «явный фотошоп!».
Но вместе с предыдущими снимками пустых улиц и одиноких аллей, появление человека в таком ракурсе, казалось, излишне откровенным. Разрозненные части сошлись в историю о прощании. Вся эта выставка была о конце чего-то важного.
Внезапно я почувствовала на себя чей-то взгляд. Ощущения были весьма... странными, почти физическими. Хотелось даже повести плечами, как будто это как-то мне помогло.
Краем глаза я оглядела толпу. У небольшой арки, прислонившись к стене, стоял высокий парень в черном. Он как-то моментально бросался во внимание, и что-то в голове щелкнуло: это он смотрел.
Пол-лица скрывали непроглядные стекла темных очков, по поверхности которых скользили неясные блики. Руки, небрежно засунуты в карманы, а черные волосы слегка откинуты назад... С джинсов свисала длинная, тонкая цепь. Наблюдатель разглядывал меня издалека, вытянув шею, и в его позе было что-то наглое и одновременно зловещее. Сложно было судить о выражении его лица, так как я не видела глаз. Только тонкие, плотно сжатые губы, сильнее обозначившие острую линию подбородка.
Я смерила его в ответ скептическим взором и отвернулась. Пусть кто-нибудь ему скажет, что это неудачный пикап-трюк. Постояв еще пару мгновений перед «6:00 a.m.» (именно так назывался последний снимок), я снова стала слоняться по залу, но уже не могла думать о Хогарте и его работах. Спиной ощущалось, что взгляд следует за мной, куда бы я ни пошла. Даже не видя глаз этого типа, я понимала — это был какой-то очень странный интерес. Не как парень пялится на симпатичную девушку.
Так разглядывают содержимое операционного стола.
Может, я это себе надумала, но почему-то шаг стал ватным, и просто захотелось скрыться. Только сталкера мне не хватало, хотя негласный девчачий кодекс гласил, что это признак популярности.
Я залавировала среди людей - благо зал был длинным - и отделиться удалось легко. Быстро отыскав Макса, который слонялся в одиночестве и распугивал японцев, я дернула его за рукав.
— Пошли отсюда.
— Уже наскучило? Ну, я так и думал... — протянул он.
— Просто хочу проветриться. Я еще вернусь сюда перед отъездом. Какая у тебя культурная программа?
Макс хмыкнул и сказал:
— У меня тут есть парочка друзей, настоящие гении вечеринок. Предлагаю, к ним наведаться и сократить нашу невинность и неискушенность ровно в половину.
— Давай, звони им, — махнула рукой я, и вывела Макса из галереи через служебный вход.
***
— Представляешь, мы сейчас идем, а за нами откуда-нибудь наблюдает объектив фотокамеры и делает тысячу снимков...
— Не знаю, как насчет Хогарта, но вон тот парень за нами определенно следит.
Мы остановились у какого-то магазина.
— Где? — поинтересовался Макс.
Я вглядывалась в бледные витринные отражения, но тип словно под землю провалился. Перед нами были разномастные голландские башмачки да магниты в виде марихуаны. За моей спиной шествовала очередная толпа туристов, но наблюдатель с выставки будто рассосался в воздухе.
До этого его фигура в черном то и дело мелькала за нашими спинами. Парень следовал за нами от самой галереи, и всегда в отражениях. Я ни разу не видела его вблизи, но натыкалась на его узкое, бледное лицо в витринах, зеркалах и оконных стеклах.
— Он только недавно был здесь, — раздосадованно сказала я, не замечая, что сжимаю стакан с кофе слишком сильно, и тот норовит облить мне руку.
— Тебе почудилось, — раздраженно отмахнулся Макс. — Кто будет за нами следить, мы же не Кардашьяны... Давай быстрее, а то опоздаем.
— На вечеринки такого рода никогда не приходишь поздно, — хмыкнула я.
Уже вечерело. По небу багровыми дорожками вытянутые облака, и наползал вечерний холод. Друзья Макса отреагировали на его прибытие бурно и обещали, что будет весело.
Я достала телефон и без предупреждения сделала селфи с Максом. На самом деле ракурс был хреновый, и я срезала нам подбородки. Все ради того, чтобы захватить улицу позади меня.
— У нас кстати мало совместных фоток! — взволновался Макс. — Ну, кто так снимает! Дай я!
— Смотри, — перебила я, показывая ему полученный снимок.
Сомнений уже не было, тип волочился следом. На фотографии я поймала его шагающим на другой стороне улицы. Большим пальцем он уцепился за карман джинсов, и смотрел в противоположном направлении. Странно, что даже в вечернем полумраке он не снял своих очков.
— Это он, — шепнула я.
— Откуда ты его вообще взяла? — Макс слегка поводил пальцами по экрану, пытаясь разглядеть его в увеличении. — Это тот в черном?
— Угу, с длиной цепочкой на ремне. Он идет за нами прямо из фотогалереи и уже изрядно меня достал.
— Выглядит, как гопник... Или альтернативщик какой-то. Ты уверена, что он прямо следит? Может у него бабушка в этом районе живет.
Я закатила глаза.
— Крутая бабушка, наверняка владелица одного из этих «кофешопов».
— А почему нет? Бабушки разные бывают.
— Потому что. Я это чувствую.
Прозвучало глупо, но я не знала, что еще сказать.
Мы оторвались от витрины и двинулись дальше. Я напряженно косилась на другую сторону улицы. Парень внезапно пересек канал по мосту и оказался впереди нас. Его спина замаячила в свете фонарей. Он даже не таился.
— А если он перед нами, то получается, мы за ним следим? — поинтересовался Макс.
— Остроумно. Слушай... просто смоемся от него и все. Меня это нервирует.
Я снова вгляделась в людей впереди, но, как и следовало ожидать, тип уже исчез. Когда я держала его в поле зрения, было немного спокойнее. Будто я что-то контролировала. Но стоило ему опять испариться, как таинственная опасность, скрывающаяся в нем, растекалась всюду, и ее уже нельзя было охватить взглядом.
Мощенный центр перетек в жилую часть Де Пайпа. Мы выбрали идти дворами, чтобы срезать путь, и шум и гам убавился вполовину. Ощущалось будто мы приходили в себя после бешенного аттракциона. Путь лежал по узким тропкам меж домами из красного кирпича. Из приоткрытых окон слабо доносились отголоски чужих жизней. Кто-то смотрел телевизор, кто-то мыл посуду. По кирпичным стенам полз плющ. Наши шаги звучали неестественно громко. Несмотря на то, что тут мы точно были одни, я не могла отделаться от ощущения слежки.
Макс, похоже, не воспринимал мои подозрения всерьез. Он реагировал на все, что я выдавала, но никогда не вдумывался. Хотелось надеяться, что, когда мы дойдем до его знакомых, мысли об этом типе перестанут меня доставать.
Наконец мы свернули во двор жилого дома с одиноко горящим тусклым фонарем. Вечеринку было слышно еще издалека. В окнах первого этажа под мощные биты отплясывали люди.
— Ну, вот и пришли, — отрапортовал Макс, звоня в дверь. — Сашок тут учится, вернее курит дурь целыми днями. Дорвался, как уехал... Я тебе про него рассказывал.
Никакого Сашка я не помнила, но уже было все равно. На небе цвета сахарной ваты догорали неоном вечерние облака. Я взглянула на них с необъяснимой тревогой внутри, словно это был последний раз.
В глубине дома что-то оглушительно бумкнуло, и на крыльцо упал прямоугольник света. Несколько пар рук буквально втянула нас в дом. Жар, царящий внутри, обрушился так внезапно, что в первый миг мне показалось, что я просто задохнусь.
От музыки сотрясались стены, и полностью пропадало ощущение реальности. Друзья Макса и еще куча незнакомого народа с криками втолкнули нас в гостиную, где шло танцевальное буйство. Хаотично двигались полуобнаженные тела, а в воздухе крепчал резкий запах прелости и алкоголя. К общему тяжелому аромату приплетались терпкие дымки с разных концов домашнего танцпола. Макс успел переговориться с парой знакомых, а затем нашел нам на какой-то диванчик.
— Я принесу выпить. Что будешь? — проорал он.
— Сам реши! — заорала я в ответ.
Он кивнул и ушел. Чьи-то загорелые ягодицы в коротких кожаных шортах плавно сдвинулись за ним, и я осталась одна. Обнаженные пары ног передо мной покачивались и сближались, и весь мир превратился в калейдоскоп мелькающих конечностей. В просветах между телами периодически мелькал другой диван, на котором расположилось несколько существ непонятного пола, запутавшихся в паутине собственных объятий.
Я прохладно относилась к вечеринкам подобного рода, хотя пару раз на них попадала. Участия я ни в чем не принимала, предпочитая наблюдать за происходящим со стороны. Это было главным правилом интроверта в общественных местах: если не знаешь, что делать среди людей, сядь у бара и прикинься загадочной.
Сейчас у меня даже не было любопытства. К тому же меня выворачивало от жженного запаха марихуаны. В голове что-то вязко прокручивалось, и горло сдавило в предупреждающем спазме. Рвота на таких вечеринках была неотъемлемым ритуалом, но не хотелось начинать первой. Макс, как назло, испарился. Я не видела его у стола с напитками.
Не чувствуя себя, я пошла к входной двери. Надо было глотнуть воздуха. Потолок и пол менялись местами в глазах, и путь оказался довольно трудоемким. Взгляд никак не мог сфокусироваться. Локти ощущали чьи-то тела. Вокруг гремела смесь из разных языков.
«And he was like... and I was like... And it was like... OH MY GOD!»
(Перевод, англ.: И он мне типа... и я ему типа... И все это типа... БОЖЕ МОЙ!)
«Je sais, c'est nul».
(Перевод, франц.: Я знаю, это отстой)
«Das ist super abgefackt, Alter!».
(Перевод, нем.: Капец, какая жесть, чувак!)
То и дело вкрапливался гортанный голландский, который я почти не понимала. В любой другой момент я бы с удовольствием стала подслушивать все, что смогла бы понять - такое у меня было развлечение. Но дурнота уже подступила слишком близко.
Дверь фактически вылетела под моими руками и захлопнулась. Дохнуло прохладой, и это ощущалось, как благословение. В руке я по-прежнему сжимала злосчастный стакан с недопитым кофе. Медленно я переводила дух, пытаясь осознать, что со мной происходит.
Мир стал замедляться. Деревья и дома неспешно возвращались на свои места, все еще зыбко подрагивая в глазах. Я присела на перила крыльца, кутаясь в жакет. Почему-то в глаза бросилось глубокое фиолетовое небо с посверкивающими то тут, то там, крошечными звездами.
«Надо же звезды...» – рассеянно пронеслось в голове. Я давно их не видела.
Вокруг стало по-особенному тихо. Даже звуки из дома почему-то угасли. Фонарь рассеивал на меня свой тусклый свет, а я все смотрела в небо, словно ожидая какого-то знака.
Внезапно кто-то резко зажал мне рот и стащил с крыльца. Небо перевернулось и исчезло.
Я даже не успела дернуться. Все произошло очень быстро. На лице оказалась чья-то сильная рука, и тот, кому она принадлежала, грубо волок меня прочь от дома. Стакан с кофе, который все еще был со мной, выпал из рук, и его содержимое растеклось по тротуару. Со стынущим внутри ужасом я наблюдала, как крыльцо и тусклый фонарь уходят все дальше. До меня еле доходил смысл происходящего.
Внезапно дверь дома резко открылась, и на крыльцо вывалились дружки Макс, следом он сам. Меня мгновенно втянули в узкий проулок, и похититель буквально врос в стену вместе со мной. Следовало хотя бы попытаться закричать, но я только смотрела на парней широко распахнутыми глазами и не двигалась. Послышался приглушенный звон стукающихся пивных бутылок и хриплые смешки.
— Кто там, у дома? — донеслось до меня.
Я чувствовала, как гулко стучит сердце моего похитителя, а ладонь по-прежнему крепко сжимала мой рот. Другой рукой он до боли стиснул меня поперек, прижимая руки к туловищу. Он оказался чертовски сильным, хотя запястья, которые я видела, были худые и даже утонченные.
— Да вроде никого...
— Уверен? Я, кажется, видел там девчонку Макса...
— Глючный ты, Сашок...
Я отчаянно дернулась несколько раз, пытаясь вырваться. И внезапно в мое ухо вкрадчиво влился напряженный голос:
— Не рыпайся.
Он говорил со мной на английском.
Во мне, как по щелчку, вспыхнул отчаянный, жалящий огонь.
— М-м-м!!! — отчаянно выдавила я, и попыталась вывернуться из его хватки.
Удалось освободить руку, но в следующую секунду ее тут же перехватили и бесцеремонно вывернули.
Боль прошлась по всему запястью и локтю.
Я никогда не чувствовала себя настолько беспомощной. Самое ужасное, — билось у меня в голове — что никто, никто в этом доме не знает, что со мной сейчас происходит. И я сама во всем виновата. Ведь если бы не моя прихоть съездить в Амстердам тайком от родителей, я сейчас готовилась бы к экзаменам, а не шлялась по незнакомому городу...
Перед глазами застыло мое недавнее прошлое, и теперь с растущим ужасом я понимала, что все кончено. Быстрый и нелепый финал для одной идиотки.
Непроизвольно меня пробила резкая дрожь.
— Боишься? — вдруг почти что ласково шепнул голос незнакомца.
Я тряхнула головой, стараясь сбросить с себя его руку, но он прижал меня к себе еще крепче и раздраженно произнес:
— Тише. Ты слишком подвижная.
Что-то странное было в его манере держать и говорить... Он гипнотизировал и парализовал на каком-то инстинктивном уровне.
Я ничего не могу сделать.
От этой мысли во мне что-то перегорело, и я безвольно обмякла в его руках. Может, это даже был легкий обморок.
На крыльце отзвенели последние отголоски смеха, и Макс с друзьями скрылись в доме. Хлопнула дверь. И снова замерли все звуки.
Надежда, которая еще теплилась во мне, угасла как фитиль свечи, сжатый пальцами.
В глазах застыли злые слезы. Не знаю, от чего. Наверное, от бессилия и страха... В этот миг я хотела видеть только Макса, единственного человека, которого я знала. Он был близко, всего в четырех-пяти метрах, и нас разделяла кирпичная стена... Но вместо него был этот ублюдок, крепко держащий меня в своих руках. В его стальной хватке невозможно было пошевелиться, и я могла только сучить ногами.
От мерзавца приятно пахло. Какой-то еле уловимый сладко-горький аромат. Дыхание касалось моей щеки и было очень частым.
Черт побери, да он сам волнуется не меньше моего...
Я понимала, что он выжидает для безопасности. Прошла бесконечная минута в этом грязном переулке, пока меня наконец-то не поволокли куда-то по темным проходам. Ноги были ватными, и я не имела ни малейшего представления о том, что меня ждет впереди.
Мелькали бесконечные закоулки, повороты да тротуар, мощенный гладкими круглыми камешками. Все как в какой-нибудь компьютерной игре с угловатым поворотом камеры и дурацким управлением... А вокруг, как назло, — никого.
Амстердам, где никогда не стихает жизнь, вдруг предал меня, обернувшись необитаемым, равнодушным лабиринтом.
«Ты исчезла с откатом прибоя...», – пели в голове Flunk.
Вот и сбылось пророчество первой случайной песни в этом городе.
Ноги меня не слушались, и иногда я почти висела на нем. Под конец он фактически донес меня до машины, бросил в багажник и закрыл крышку. Последнее, что я видела это мелькнувшую серебряную цепочку, свисающую с ремня.
Значит, это он. Значит, я была права.