Что скрывает снег

Раз-два-три... Пауза. Раз-два-три... Деникин, совершенно измотанный после минувшей ночи, с трудом открыл глаза, ощущая себя так, как будто и вовсе не ложился.

Средняя девчонка колбасника каждое утро, помимо воскресенья, будила Деникина, по просьбе к ее отцу, стуком в дверь. Постучав, она обычно тотчас же убегала хлопотать по хозяйству.

– Дмитрий Николаич! Вот же соня... Дмитрий Николаииич! Вы поднялись?

И вновь: раз-два-три...

– Да, Таня! Благодарю! – хрипло откликнулся помощник полицмейстера.

– Это хорошо. Ночью приходили из вашей управы. Аж три раза! Велели передать, чтобы вы, как воротитесь, немедля же туда шли. А я и хотела разом сказать, да добудиться вас не смогла.

– Ммм... А что случилось, часом, не помянули?

– Да говорили... Запамятовала я только. Кажись, будто кто что важное рассказал. Точно! Арестантка!

Спросонья Деникин испытывал лишь досаду. Что там она могла поведать такого – в ночь перед своей казнью – что это вдруг потребовало столь немедленного визита?

Впрочем, спешить в любом случае стоило. Софийский намеревался начать суд к полудню. Значит, следовало успеть доставить преступников в городскую управу. Дела, имевшие большую важность для жителей, генерал, по обыкновению, слушал именно там, в присутствии городского головы – личности малозначительной и поставленной лишь для видимости.

– Спасибо, Таня...

Наскоро ополоснув лицо ледяной водой из бочки, Деникин стал одеваться, все еще зевая и коря Ершова за несвоевременную прогулку. Однако он все ж таки попал в две бутылки! Вспомнив о том, Деникин довольно улыбнулся, но тотчас потух: разумеется, вчера он так и не смог навестить Цинь Кианг. А ведь этого так хотелось! Да и не разгневается ли теперь она? Впрочем, от последней мысли Деникин, досадуя сам на себя, отмахнулся. Хоть давеча китаянка и не взяла денег, она по-прежнему оставалась проституткой. А он – одним из многих. И вряд ли имелся резон задаваться подобными вопросами.

– Совсем я тут одичал, – произнес вслух Деникин.

– Вы ведете беседу с собой? – удивился Ершов.

Как и накануне, он вошел без стука и спросу. Все одно, что к себе домой.

Натягивая сапог – все же, предстояло показаться Софийскому – Деникин скривился.

– Ершов, я в самом деле смог бы дойти до управы и без вашей заботы.

– Мне подумалось, вы все еще спите, как и всегда. Околоточные говорят – до утра не смогли вас поднять... Не ведали, что тут особый подход нужен. А дело, между тем, весьма спешное! И при том у нас на него остается не более пары часов.

– Что за дело такое?

– Павлина Калюжникова разговорилась – как только девочку ей привели.

– Кто? Как? Она должна была замерзнуть в лесу.

– Вы сказали это так, Деникин, будто бы опечалены... Да, она нашлась. Ее привел ваш друг доктор. Но дело вовсе не в том: с ней-то как раз все в совершенном порядке. За исключеньем того, что по нашей – ну нет, по вашей! – вине ей грозит сиротский дом. Однако отставим ребенка. Нам нужно обсудить слова ее няньки.

– Ну так что вы все тянете, Ершов? Что там сказала наша убийца?

– То, что беспутная госпожа Вагнер встречалась с господином полицмейстером. Притом она абсолютно убеждена – говорит, не единожды своими глазами видела. Накануне этих встреч Наталья усылала из дома Павлину, а девочку запирала в шкафу.

– Она, вижу, уже и полицмейстера взялась порочить. То есть, по ее словам, это он Вагнерову и порешил, да? Все явная ложь, Ершов. Разве сами не видите? А даже если вдруг и правда – что нам с того?

– Дайте же мне хоть слово вставить, Деникин. Дело вовсе не в няньке, а в господине полицмейстере. Все они как-то связаны – и он, и Вагнеры, и отец Георгий, и даже архитектор – но как?

– Вы вновь за старое? Никак не успокоитесь? Но ничего, нынче Софийский этот вопрос решит, и тут-то вам и придется, наконец, заняться чем-либо более стоящим.

– Подождите! Слова няньки навели меня на мысль. Как вы помните, господин полицмейстер много лет встречался с китайской проституткой из дома Фаня, которую мы так и не поймали оттого, что... несколько заблуждались. Думаю, нам все же стоит возвратиться к самой первой нашей идее и попробовать расспросить ту женщину. Если, конечно, она все еще там.

– Он встречался с китайской проституткой? Первый раз слышу, – Деникин вспомнил о Цинь Кианг, чувствуя томительное сожаление и вполне понимая полицмейстера.

– Ну конечно! Это же совершенно очевидно. Иначе для чего нам требовался Цзи?! – рассердился Ершов.

– И что беседа с ней нам даст?

– Смотрите: архитектор сказал доктору, что его ранили в веселом доме, – Ершов раскрыл ладонь и загнул указательный палец.

– Миллер? Нежданно. А как вы узнали?

– Весь город с утра о том твердит... Не отвлекайте! Чувашевского зашибли там же – два. И, наконец, господин полицмейстер не просто встречался, а весьма долго, с ... хм... одной из падших девиц – три.

– Ершов, вы расстраиваете меня своими пустыми домыслами. Бордель – весьма беспокойное место, потому не нахожу в этих происшествиях ничего странного. Идемте, нам давно пора. Мы теряем время, вместо того, чтобы вести преступников на суд.

– Деникин, попросите его превосходительство отложить дело Вагнеров! Хотя бы на несколько дней!

– Ершов! Прекратите сентиментальничать!

– Деникин, я не знаю, с кем именно встречался господин полицмейстер, но вы-то можете это выяснить без особого труда. Между делом, так сказать. А заодно и расспросить, что там произошло с Миллером и Чувашевским.

Деникин ненавидел это насмешливо-понимающее выражение.

– О чем вы?

– О том, что вы могли бы, заглянув в гости к своей даме...э... просто к своей даме, задать ей несколько вопросов. Вам бы это ничего не стоило – я подразумеваю, сверх того, что вы и без того платите – но делу могло бы помочь.

– Вы оскорбляете меня, Ершов... Как вы смеете?

– Дуэль? – ласково спросил околоточный.

– Идемте! Нам надо управиться до полудня!

***

В дороге Деникин хотел собраться с мыслями и выстроить в голове все обстоятельства, чтобы связно пересказать их затем в городской управе. Ранее ему не приходилось выступать перед многолюдным обществом, и потому волнение он испытывал весьма сильное.

Однако, как и следовало ожидать, Ершов бесконечно отвлекал разговорами – на удивление, никак не связанными с тем, что им предстояло. Он то сокрушался ввиду повышения цен на сахар и пропажи из лавок свежего хлеба, то интересовался, отчего Деникин не отдаст заштопать оборвавшийся подол шинели, то хвалился успехами младшего брата в счете.

Обычно Деникин доходил за управы за две четверти часа, но нынче, ей-богу, путь вытянулся в двое и грозил никогда не закончиться.

Управа встретила оживленным и нетерпеливым ожиданием.

Околоточный Сомов, поставленный на дежурство, встал, приветствуя Деникина, и тотчас доложил:

– Господин Романов приходил. Нашли они своего ребятенка. Говорит, в пожаре на улицу далеко выполз, да так и замерз. Все, как вы и полагали.

Просительница, ждавшая, когда наступит ее черед, громко ойкнула.

– Господин инженер – человек весьма современный. Боюсь, как бы и он, как его превосходительство, не пожелал разведать обстоятельства. А мне бы ох как не хотелось – младенца-то касаться, – заметил фельдшер с лавки, на которой велась простолюдинская игра в дурака.

Играли трое: сам фельдшер, его больной и нянька Вагнеров, на руках у которой сидела, как ни в чем не бывало, ее девочка. Не обманул Ершов.

Несмотря на грядущую казнь, преступница выглядела на удивление спокойной, и даже громко смеялась, когда шла карта. Чувашевский же, которому, похоже, не везло, гляделся озабоченным. Карты он держал, прижав к груди кистью. Смотрел в них, приподняв зубами, а потом ловко отлистывал нужную рабочим большим пальцем другой руки.

– Эх, видать, бывать тебе, барын, в дураках нынче, – потешалась нянька.

Бывшей челядинец Софийского сменил положение: теперь он сидел, уткнувшись головой в колени. Толстая растрепанная коса, как змея, волочилась по полу.

– Нет, господин инженер просил совсем оставить его вопрос. Дескать, все без того решено и понятно.

– Чудесные вести, Сомов! – искренне обрадовался Деникин. – Все бы дела сами собой так разрешались!

– Тогда для чего нужны мы? – тихо возмутился Ершов.

– Мы ночью к вам заходили. Она – Сомов указал пальцем на няньку – дюже болтать принялась. Язык у этой бабы точно деготь.

Деникин кивнул.

– Ершов мне уже рассказал. Ничего, требующего внимания. Ну что, уголовница. Игра закончена – бросай карты и пойдем ответ держать. Околоточные! Мне нужно четверо – по двое на каждого.

В глазах няньки промелькнул испуг.

– А что же Варя?

– Что Варя? В сиротский дом пойдет твоя Варя, как будто не знаешь. Сомов, ключи! Отстегивайте, но кандалы не снимайте: друг с другом их скрепим, так в паре и пойдут убийцы.

Невоспитанная и капризная девочка – а чего еще ожидать при такой наставнице? – громко заплакала. Она повисла на своей няньке и не хотела отпускать. Околоточные стали пытаться забрать ребенка силой. Деникин обратил внимание, что чувствительный Ершов отвернулся, не в силах на то смотреть.

Отвлекшись, помощник полицмейстера совсем не приметил, как в управе возникло новое лицо. Уж больно тихо оно подкралось – как непрошенный ночной гость к чужому добру. Пожалуй, в тех слухах, что блуждали по городу, имелась немалая доля истины.

– Гида, дружочек, – выдохнули прямо над ухом. Деникин даже вздрогнул от неожиданности.

– Куда вы его тащите! А ну, оставьте! Я его заберу, – приказал молодой голос.

Посмотрев мгновение на молчавшего помощника полицмейстера, околоточные отвечали:

– Никак не можно, господин Софийский.

– Я и не спрашиваю, а велю. Немедленно дайте мне этого человека! – пришедший дернул за цепь, да так, что повалил явно взволнованного арестанта.

Оставленная без присмотра девочка тем временем вернулась к Павлине, и они, как ни в чем не бывало, вновь разместились на лавке, во все глаза наблюдая за сценой.

– Нет-с... – околоточный легонько отстранил Василия и потянул цепь на себя.

– Не тронь меня, а то пожалеешь! – взвизгнул тот. – Кем ты себя возомнил? Это человек – из моего дома.

Околоточные вновь с мольбой взглянули на Деникина.

– Мы знаем. Да только велено вести его в городскую управу на суд.

– Кем велено?

– Его превосходством...

– Это мной велено, – наконец-то – и вполне уверенно – выступил Деникин. – Они – убийцы. И мой долг велит отдать их суду.

– Так это вы тут теперь за главного, – сын генерал-губернатора обернулся. Миловидный, невысокий, стройный, молодой – не более 20 лет от роду – однако юное смазливое лицо уже утратило следы невинности. – Что ж, ну ладно – именно с вами я и хочу поговорить. Прямо сейчас, вопрос не терпит отлагательства! Но только там, где наверняка не услышат, – поморщился молодой Софийский, когда помощник полицмейстера указал было на свой отгороженный закуток.

Взяв ключи от запертого кабинета прежнего начальника, Деникин повел гостя туда.

– Ершов, вы мне понадобитесь...

– Нет! – запротестовал Василий. – Я хочу говорить с вами одним.

– После тех речей, что вы уже сказали, и ваших действий, боюсь, это совершенно невозможно. Мы просто не вправе вам позволить вести с кем-либо из управы беседу наедине. Кто знает, может быть, вы нападете на господина помощника или изволите оскорбить его, предложив мзду? – немыслимо дерзко отвечал Ершов, взяв при том крайне оскорбительный тон.

Деникин ожидал нового всплеска чувств, представляя, что сын самого Софийского уж точно потребует от какого-то околоточного самого жесткого ответа. Однако Василий лишь коротко согласился:

– Коли так, то идемте.

***

В давно нетопленном небольшом кабинете стоял лютый холод и пахло запустением. Все вещи и бумаги полицмейстера оставались на своих местах – ровно так, как он их оставил в свой последний день на службе. Это производило неприятное впечатление.

Кабинет стоял запертым с тех самых пор, как почтовые сани доставили тело его хозяина, и туда так никто и не заходил. Хотя Ершов порывался – конечно, маскируя свое неуемное любопытство под служебную надобность.

Теперь же, добравшись до желаемого, он, блестя глазами, озирался по сторонам. Деникин мог поручиться, что околоточный не сдержится и что-то утянет – как произошло и с имуществом Осецкого. Нет, не ради поживы, а все из ложной и патетичной трактовки долга да поисков истины.

Оставив Ершова с его занятием, Деникин расположился в весьма удобном полицмейстерском кресле, тоже остуженном, как и вся обстановка, что чувствовалось и сквозь шинель.

Без позволения, Василий весьма фривольно сел напротив, уперев локти в колени и поддерживая руками голову.

– Что вы желаете сказать нам, господин Софийский? Но только, прошу, не медлите: нам надобно до полудня увести преступников на суд.

– Гида ни о чем не знал. Это был мой для него подарок, – глядя вниз, отвечал Василий.

– Что вы имеете в виду?

– Это я. Я взял настойку на корню чемерицы в селении нанаев на холмах.

– Вы подарили ее убийце? Но это вовсе не меняет дела, Василий Сергеевич. Не столь важно, откуда она появилась.

– Нет, говорю же! Гида вовсе ни при чем. Он и не ведал, что я ходил в селение и принес настойку.

Ершов подставил к столу еще один стул и сел подле Василия.

– Вы хотите сказать, он совершил злодейство нечаянно? – спросил околоточный, опередив мысль Деникина. – Это, несомненно, могло бы облегчить его участь.

– Нет, не случайно. И то был вовсе не он.

Василий вдруг заплакал, всхлипывая, как малое дитя.

– Я не в силах более терпеть... Не могу...

Деникин и Ершов нетерпеливо ждали.

– Это сделал я.

– Но как же?.. Вы хотите сказать, что отравили вашу матушку? По случайности?

– Она никак не должна была это выпить! – выкрикнул Василий, и продолжил – быстро, хоть и запинаясь. – Я влил настойку, всю бутылку, в коньяк, что отец держал в своем кабинете. Он прикладывался к ней каждый день. Я рассчитывал, что коньяк спрячет вкус чемерицы, и первые дни ему просто будет худо, но он не свяжет недуг с бутылкой, и, может, и еще раз отхлебнет... А потом бы яд возымел действие. Но даже если и нет, на меня ничего не указывало. Я сразу ушел в старое зимовье за холмы, и думал, вернувшись, сказать, что был на охоте.

Полицейские переглянулись. Ершов даже внешне кипел от возмущения, нисколько не сомневаясь в сказанном. Но и недоверчивый Деникин на сей раз изменил своему обычаю. У сына генерала не имелось ни единого резона лгать, выгораживая мелкого челядинца, да еще и из нанаев – столь же неприметного, как часть обстановки.

Походило на то, что Василия и впрямь привели в управу муки совести.

– Мы с отцом никогда не ладили... Он невзлюбил меня с самого рождения, – взяв со стола стальное перо полицмейстера, Василий нервно теребил его в пальцах.

Как выяснилось, он еще не закончил свои откровения.

– Он догадывался. Еще немного, и точно бы обо всем проведал и сжил нас обоих со свету.

– О чем же он должен был узнать? – спросил Деникин.

– Мы... Я и Гида... Я хотел, чтобы мы оставались вместе.

Повисло молчание.

– У нас отношения! – глядя в глаза Ершову, выкрикнул Василий.

Деникин встал. Не скрывая брезгливости, он заметил:

– Верно, Софийский... Ваш рассказ, и в самом деле, важен. Выйдем, Ершов.

Оставив плачущего Василия, напарники покинули кабинет.

– Какая неизъяснимая мерзость! Этот город и впрямь щедр на удивления, – Деникин сплюнул на пол, словно желая отделаться разом и от неприятного впечатления.

– Прегадко, – подтвердил Ершов.

– Пожалуй, у нас нет резона вести куда-то нанайку.

– Его бы надобно и, в самом деле, возвратить его превосходительству.

– Но ведь кому-то придется рассказать обо всем Софийскому!

– Вам?

Ершов был прав. Как назло, Софийский не изволил сегодня прислать помощников для охраны убийц. Отсылать же со столь важным сообщением кого-то из людей, посторонних генералу, выходило совершенно неприемлемым.

Оставалось одно: идти в городскую управу и лично нести дурные вести.

***

Второй раз за день Деникин репетировал речь. На сей раз – в безмолвии: Ершов до того поразился признаниям Василия, что и теперь, по-видимому, их обдумывал.

Нужно быть предельно тактичным, предусмотрительным, использовать как можно более обтекаемые определения, избегать лишних подробностей... Лучше не преподносить весть, как точное обстоятельство, а намекнуть, что все еще не до конца ясно.

У ворот городской управы собралась немалая толпа. Объявили, что на суд смогут пройти все желающие, и теперь горожане нетерпеливо ждали, когда введут душегубцев.

Ждал и генерал-губернатор, чего Деникин и опасался. Вышло бы куда лучше, если бы первыми пришли они с Ершовым.

Софийский сидел за столом общего зала в полном облачении, в компании головы, писаря, двух служащих канцелярии и нескольких офицеров.

– Ну, привели? – кивнув, добродушно спросил он.

– Ваше превосходительство, позвольте поговорить с вами наедине, – собравшись с силами, ответил Деникин.

Шумно кашлянув, генерал медленно встал и жестом предложил выйти в смежное помещение.

– Вы опоздали... Надеюсь, на то имелась веская причина и потому вы меня отозвали, – торопливо высказал он, едва они переступили порог.

– Именно так, Сергей Федорович.

– Ну-с?

– Ваш сын Василий признался в убийстве вашей супруги.

Генерал молчал, сверля немигающим взглядом. Его веко слегка подергивалось.

– Это вышло случайно. Он намеревался отравить вас, с тем и влил яд в бутылку коньяка, лежавшую в вашем столе.

– Не ожидал я, что зайдет так далеко... – тихо и глухо сказал Софийский.

– Он заметил, что имел содомские отношения с вашим человеком из нанаев, и боялся, что вы их прервете...

– Подлец! Негодяй! Какая мерзость! – схватившись рукой за расчерченный морщинами лоб, генерал-губернатор сник, сжался, уменьшившись в размерах, и напоминал зашибленную собачонку. – Оставьте меня, Деникин! Вы свободны. Суд переносится... Не до того мне нынче.

***

С немалым трудом распрощавшись с Ершовым, весьма довольным оттого, что каторжанке нынче ничто не грозило, Деникин, несмотря на ранее время, направился прямо к Цинь Кианг.

Цветы искать уж было недосуг, так что он зашел в лавку галантерейщика – ту самую, где впервые встретил китаянку, и купил набор стеклянных пуговиц с синими шариками внутри. Пусть и не дорогой, но все же подарок.

Зайдя в дом Фаня, Деникин распугал его обитательниц, которые неприбранными шатались в первом этаже. С веселым визгом девушки разбежались по своим помещениям. Их крики привлекли ту, что помощник полицмейстера звал про себя привратницей. При свете дня, без прически и многослойного платья, она выглядела куда менее карикатурно. Зевая, она молча показала рукой, что гость может пройти.

Поднявшись во второй этаж и проследовав по уже хорошо знакомому коридору, Деникин постучал в дверь Цинь Кианг.

– Это я, Дмитрий...

– Входите, открыто, – приветливо отозвались изнутри.

Цинь Кианг грызла орешки, лежа на кровати, но, встречая гостя, тотчас поднялась.

– Это тебе, – Деникин протянул сверток.

– Право же, не стоило беспокоиться! – взяв подарок, девица, кокетливо улыбаясь, прижала его к груди, но через миг отбросила и переключила свое внимание на Деникина.

Он задержался в доме Фаня до позднего вечера, перемежая забавы питьем кислого вина и китайской игрой в маджонг. Деникин знал правила, так как прежде играл с доктором, и потому не уступал радушной хозяйке. А может, она просто не показывала виду.

Однако отбросить все думы и забыться в приятном миге, как того весьма хотелось, по обыкновению, мешал Ершов. Нет, околоточный, к счастью, не проник в бордель – по крайней мере, пока. Но, тем не менее, из головы не шел.

В самом деле, отчего бы и не попытаться разузнать, что за участь постигла здесь архитектора? Вдруг это каким-то образом наведет на следы его дочери – ведь говорили же в городе разное.

– Послушай, Цинь... – осторожно начал он, перебирая гладкие черные волосы, которые их обладательница, похоже, смазывала каким-то маслом, и оттого они так блестели.

– Да, мой господин? – с улыбкой отозвалась китаянка, поглаживая Деникина по щеке. – Налить вам еще вина, а может, пришел черед и для чего покрепче?

– Нет. Я хочу спросить тебя кое о чем.

– Да?

– Я знаю, что покойный полицмейстер встречался с одной девушкой в вашем доме.

– Да. Это была я, – не изменяя тона, отвечала Цинь Кианг, а вот Деникин невозмутимым не остался.

– Ты?

В самом деле, отчего Ершов решил, что дама полицмейстера не говорила по-русски?

– Ну да. Я думала, вы знаете, и оттого подошли ко мне тогда, в лавке.

– Нет, я не знал.

Деникин задумался, испытав нечто, отчетливо напоминавшее ревность.

– Он заходил к тебе в свои последние дни?

– Конечно. Он почти каждый день здесь бывал.

– И сколько же вы встречались?

– Лет пять. Может, и шесть. Он был хорошим. Я рада, что вы сыскали тех, кто повинен в его погибели.

– Ну... не совсем. А ты помнишь, что он тебе рассказывал?

– Про службу? Я не любила про нее слушать. Такие беседы всех огорчают, а тут у нас положено забывать о горестях, – Цинь Кианг рассмеялась. – Хотя нет, кое-что могу припомнить. Кажись, он думал на кого-то из городских про какие-то бумажные шулерства. Не то что подделали, не то покрали. Не могу сказать. Больше ничего о его делах в управе не ведаю, это наверняка.

Деникин огорчился, предвкушая очередную схватку с совестью. Одна сторона вновь станет твердить о поисках истины, а другая – о том, что не стоит проявлять излишнее любопытство.

– А Миллер, городской архитектор, к вам заглядывал?

Цинь Кианг призадумалась.

– Пожалуй, да. Если я его ни с кем не путаю.

– Его недавно здесь ранили.

Девушка пожала плечами:

– Тут у нас такое частенько выходит.

– Не знаешь, кто?

Проститутка покачала головой.

– Вовсе не припомню. Вот плотника Турова намедни порезали, это да.

– А его кто?

– Золотари, с добычи давеча воротились. Не поделили нашу Наденьку. Слово за слово – да за ножи. Ну сами, верно, ведаете, как такое выходит.

– А сколько тут у вас девочек?

– Ну, тех, кто выходит, где-то пятнадцать. Бывает, новые появляются, или наоборот, свои пропадают.

– А Чувашевского помнишь?

– Это кто таков?

– Учитель. Тоже часто к вам хаживал. Тощий такой, сутулый, голова длинная, нос – крючком.

Цинь Кианг снова развеселилась.

– Вот и прежний полицмейстер про такое любил спрашивать. Нет, того, про кого говорите, я не припомню. А что с ним? Тоже порезали?

– Нет. Бревном зашибли.

– Бревном? И как я такое упустила? Надо будет вызнать у девочек, может, что и скажут.

– Да, ты спроси...

Радостный, что все недоразумения, связанные домом Фаня, разрешились, Деникин вернулся к тому занятию, ради которого и пришел.

илV@+